П.Радченко. На заре. Книга первая

Писатели Кубани о революции и гражданской войне

 

Петр Радченко. НА ЗАРЕ






 
Радченко П.П.

П. Радченко
«НА ЗАРЕ»
Роман в трех книгах

Петр Павлович Радченко родился в 1910 году в станице Уманской (ныне Ленинградская) в семье крестьянина. Учился на рабфаке. В 1942 году окончил Краснодарский педагогический институт им. 15-летия ВЛКСМ. Много лет работал учителем литературы и директором в школах станиц Васюринской и Тимашевской.
Радченко М.В. Жена писателя Марья Васильевна также работала учителем литературы в СШ № 4 (ныне СОШ № 60) г. Краснодара.
Шесть десятилетий назад в Краснодарском книжном издательстве вышла в свет первая книга трилогии «На заре». Это произведение старейшего Кубанского писателя хорошо известно читателю. Большой исторический материал, собранный им, знание местных обычаев, уклада жизни казаков позволили достоверно рассказать о людях и событиях, происходивших на Кубани в годы гражданской войны.



Книга первая.

ПОСЛЕ ЗАТИШЬЯ

Как на заре-то выло на зорюшке.
На заре-то было на утренней,
На восходе было солнца красного,
На рассвете-то денечка прекрасного.
Все сизые орлы в поле солеталися,
Кубанские казаченьки в поле
выезжали;
Как слезали казаченьки
с добрых коней,
Выходили казаченьки
на высок курган,
Расстилали они черны бурочки,
Поснимали они бараньи шапочки,
Как садились казаченьки
во единый круг
Да и думали они думушку единую...

(Из старинной казачьей песни)


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

На бурной стремнине Кубани горела огненная полоса косых лучей утреннего солнца. Река вздувалась от вешних горных вод, пенилась и разъяренно бушевала водоворотами. Изжелта-мутные волны стремительно накатывались на изборожденные дождевыми ручьями и опаленные южным солнцем красно-бурые берега, поросшие вербами, с шумом и стоном разбивались о кручи.
Левобережный густой лес и пойменные луга залиты полой водой. Деревья, тальниковые и калиновые кусты отражались на гладкой ее поверхности, слегка покачивались от дыхания ветра.
Дорога, выползавшая из лесу узкой черной лентой, пролегала по каменистой дамбе, вела на мост через Кубань.
В зеленом ракитнике, опутанном плющом и хмелем, сновали лодки. Голоса рыбаков отдавались эхом на глинистых берегах и далеких лесных опушках, сливались с птичьим гомоном, таяли в прозрачном воздухе.
Сквозь дымку вдали проступали заснеженные горные вершины, облитые лучами солнца. Ближе, над темным лесом, тускло поблескивая старой позолотой крестов, бугрились два церковных купола Успенского Пресвятой Богородицы женского монастыря.
На правом высоком берегу реки раскинула свои запыленные сады и хаты станица Краснодольская.
С коромыслом через плечо и двумя ведрами на сгибе руки к обрыву вышла девушка с тугими темно-русыми косами, лежавшими двумя толстыми жгутами на спине.

Поглядев из-под руки на заречную даль, кое-где еще дымившуюся остатками утреннего тумана, она спустилась по ступенькам к реке, подоткнула юбку и, тихонько, запев, начала полоскать ведра.
Со взвоза донесся глухой стук колес. Девушка обернулась и увидела выезжавшего на берег Андрея Матяша. На загорелом круглом ее лице проступил стыдливый румянец. Она привычным движением одернула юбку и, делая вид, что не замечает своего соседа, стала набирать в ведра воду.
Матяш остановил коней, обнажил в улыбке белый ряд зубов:
- Ну, Оксана, подстерегла нас с тобой вчера моя
Одарка... Все подслушала, о чем мы говорили.
На лице Оксаны сгустились тени, брови сдвинулись.
— Я так и знала... — хмурясь, сказала она.
Андрей с наигранной беспечностью повертел на пальце наконечник казачьего пояса, озорно кивнул:
— Ну и пусть следит...
— Э, нет... — вычерчивая носком башмака на мокром песке замысловатые фигуры, возразила Оксана. — Коли услышу, что твоя жинка болтнет обо мне что-либо, то не обижайся тогда...
Матяш оперся на бочку, спрыгнул с подводы и взял Оксану за руки.
— Будет молчать... А ежели что вздумает, то я скручу ее.
Лошади, свернув к водоплеску, начали пить, и у них отчетливо один за другим побежали глотки вверх по горлу, ходуном заходили обшмыганные постромками бока... Андрей хотел заключить Оксану в объятия, но она легонько оттолкнула его, игриво погрозила пальцем, потупилась.
По деревянному настилу моста гулко застучали конские копыта. Оксана и Андрей увидели верхового казака в темно-синей черкеске с костяными газырями и в каракулевой кубанке, чуть сдвинутой набекрень. Под ним в поводу, круто изогнув шею, картинно вышагивал серый конь в яблоках.
— Здорово, Андрей! — крикнул с моста верховой и подстегнул коня плетью.
— Здоров, здоров, — провожая его недружелюбным взглядом, нехотя, сквозь зубы процедил Андрей.
— Кто это? — косясь на молодого казака, спросила Оксана.
— Не знаешь Виктора Левицкого? — удивленно уставился на нее Андрей и, помолчав, неловко подмигнул: — Приглянулся он тебе.
Оксана усмехнулась. Легко подняв коромысло с ведрами на плечи, повернула голову, с улыбкой бросила:
— А кому бы такой казак не приглянулся?
— Но-но, еще скажешь, что я хуже!.. — пошутил Андрей, ревниво провожая ее глазами.
Оксана валкой походкой подошла к ступенькам, начала подниматься в гору. Сбористая бежевая ее юбка плавно покачивалась подолом, попеременно обнажая при шаге белые налитые икры стройных ног. Ветер теребил тяжелые ее косы, пузырил на спине кремовую кофточку, вышитую цветным гарусом...
Матяш не отрывал от нее зачарованного взгляда. Наконец, уселся на подводе, закурил, тронул лошадей...
Оксана выбралась на кручу, пошла в станицу.
У крайней хаты ей повстречалась молодая смуглая девушка в монашеской рясе.
— Сонюшка, милая! — радостно воскликнула Оксана и, торопливо поставив ведра на землю, обняла ее: — А недавно Вася письмо из Крыма прислал... спрашивал и о тебе. Все жалеет, что ты за него не пошла.
Соня потупилась, с обидой сказала:
— Зачем об этом, Оксана? Никогда не говори мне о нем.
Оксана метнула на нее косой взгляд, подняла ведра и молча пошла своей дорогой.
Соня свернула в улицу, ко двору своих родителей, остановилась у приоткрытой калитки, робко заглянула во двор. Мать несла к свиному корыту помои. За нею, визжа и хрюкая, бежали поросята. Тут же, виляя хвостом и облизываясь, шла черная собака. Около сарайчика с прогнившей соломенной кровлей и кособокими турлучными стенами ворковали сизые голуби. Старуха вылила помои в корыто. Поросята жадно хватали куски размокшего хлеба, толкали и кусали один другого. В прохладной тени, под шелковицей, росшей у хаты, загоготали гуси и тоже направились к корыту.
Во дворе соседа Игнатчука, а по-уличному Гусочки, послышался крик. На покривившемся крылечке Соня увидела самого хозяина в заплатанных и залосненных до блеска полотняных штанах и рубашке. Он держал зарезанную курицу, отчаянно бил себя в грудь и шумел на соседку, вдову Белозерову, которая уличала его в краже ее курицы.
— Вот я тебе покажу, байстрюк поганый! — кричала вдова. — Будто я своих курей не знаю? Чтоб ты подавился ею, пес шелудивый!
— Ах ты ж, чертова гыдость! — взвизгнул Гусочка.
Его маленькая неказистая фигура съежилась, зеленоватые глаза полезли из глубоких орбит, и он затряс угрожающе костлявыми кулаками: — Не попадайся мне!
— Вор! Вор! Вор! — кричала Белозерова, выбегая со двора.
— Я тебе етого не забуду! — свирепел Гусочка. — Жаль, что тебя в люльке не задушили, патолочь* городовицкая!*
— Эге ж, не пужай дюже! Это тебе не при Мартыне
Гречке кулаки греть на женах погибших партизан.
— Тьфу на тебя, окаянная! — плюнул Гусочка. — От твоих курей один только разор. Погляди, все скирды поразгребли... — Он ткнул пальцем на свой двор, застроенный сараями и амбарами последней ветхости: — Я теперички не дам им спуску, а отвяжу Дурноляпа, так он им хвосты повыдергивает!
— Ты со своим Дурноляпом — пара!
Гусочка точно ужаленный погнался за Белозеровой, но неуклюжие боты мешали ему бежать, и та успела вскочить в свой двор. Заперев калитку, она бросила:
— У тебя и голова тыквой!
На улице уже толпились женщины и дети, покатывались со смеху. Гусочка, осыпая вдову бранью, пригрозил напоследок:
— Ну, берегись! Вот скоро из-за границы наши придут!
Белозерова показала ему два шиша:
— Вот тебе, черт довгомордый! Жди. Ваших за границей закопали по колена в землю, и о них свиньи чухаются!
— Отака чертяка!.. — опешил Гусочка. — Да что же ето такое? Ты могешь так поносить казаков?
— Не казаков, — огрызнулась Белозерова, — а беляков, таких, как твой брат-милигрант.

_______________________________
*Патолочь — дрянь.
*Городовицкая — иногородняя.

Гусочка загромыхал досками, перемахнул во двор соседки, но она, юркнув в сенцы и показав ему фигу, закрыла дверь. Озлобленный, Гусочка почесал затылок, вышел со двора. К нему подбежали ребятишки.
— Дядько, а она вам дули давала, — шмыгнув носом, хихикнул чумазый мальчуган.
Гусочка топнул ногой.
— Кыш от меня, гадость! Лозины захотел?
Ребятишки с хохотом ринулись прочь и помчались по дороге, клубя ногами пыль.
Гусочка широкими шагами направился к своему двору. Белозерова снова появилась на улице, крикнула ему вслед:
— Дурноляп!.. Курокрад!
Из-за угла неожиданно выехала автомашина.
— Ах, бабоньки! — испуганно шарахнулись в стороны женщины, затем остановились, наперебой закричали: — Пропустите, дорогу дайте!
— Это ж наш председатель ревкома! Подавай, Фекла, жалобу товарищу Корягину! — тоненьким голоском воскликнула низенькая, юркая казачка.
Машина замедлила ход, остановилась.
Из нее вылез мужчина в военной форме, с глубоким сабельным шрамом на левой щеке, придававшим гладко выбритому лицу строгое и даже несколько злое выражение. В зубах у него дымилась кавказская трубка, отделанная чернью.
— Что случилось, Прохоровна? — строго спросил Корягин, поправляя под широким солдатским ремнем гимнастерку.
— Курицу мою украл Гусочка, — прослезилась Белозерова.
— Накажи, упеки его, товарищ председатель, хоть в Сибирь, хоть в Соловки, хоть куда-нибудь! — яростно закричала ее соседка. — Жисти нам, бабам, не дает во всем квартале. Всякую дрянь ворует, а ежели изловим, то нас же и бьет. Да еще как бьет: что в руке держит, тем и опояшет.
— Да, да! — добавила высокая молодица. — У него черт в подкладке, сатана в заплатке!
По толпе прокатился хохот. Гусочка, встряхивая угловатой головою, покрытой жидкими рыжими волосами, высунулся на улицу.
— Токо что пужал нас, что скоро из-за границы ихние придут,— сказала молодица.
— Не верь ей, Петр Владиславович!— замахал сухими руками Гусочка. — Ето она врет! А что касаемо курицы, так я зарезал свою. Ежли хочешь, можу перекреститься.
— Вы бачилы? — прыснула старуха. — Знаем, какой ты богомольный, чтоб тебе ни дна ни покрышки не было!
— Погодите! — Корягин поднял руку. — Не все сразу. И обратился к Белозеровой: — Курицу он у тебя украл?
— Эге ж, товарищ председатель, — нараспев подтвердила Белозерова, — курицу... нечистый дух...
— А у тебя? — спросил Корягин у низенькой молодицы.
— Легкий он на руку! Вы поглядите на его подворье.
Живет бобылем, а хозяйство завел какое. Чем он нажил его? Токо хитростью да воровством! Его и Гусочкой потому дразнят, что гуску украл у Якова Калиты, а тот изловил его. Спытайте у Калитихи, Денисовны.
— Ето неправда! Имучество мне по наследству досталось!
— Кукиш тебе с маслом, хитрюга! — с озлоблением закричала Белозерова. — Хозяйство твоей матери перешло меньшему брату-милигранту, а ты свое воровством приобрел!
— Как же ее не бить, товарищ Корягин? — Гусочка часто заморгал маленькими глазами.
Председатель шагнул к нему.
— Это как же? Жену погибшего красного партизана бить смеешь? Судить будем!.. Сейчас же верни курицу.
Гусочка съежился, сверкнул исподлобья злыми зрачками.
— Хай берет.
Корягин сел за руль. Ребятишки, обдаваемые сизым дымом и густой пылью, с визгом пустились за машиной.
Толпа постепенно начала расходиться. Улица опустела.
Но Соня все еще стояла у калитки и не решалась войти во двор своих родителей.
У забора, держа выстиранное мокрое рядно на плече, показалась дочь Белозеровой. Она возвращалась с реки.
Соня узнала свою подругу. Та радостно обняла ее, воскликнула:
— Ой!.. Моя ж ты ласточка! Милая!.. Насовсем?
Соня отрицательно покачала головой.
— Нет, Клава, в гости.
Клава одернула на себе полинялое цветное платьице, протянула сожалеющи:
— Жаль. А я думала...
Соня открыла калитку. На нее набросилась собака, но узнав, начала ласкаться. Соня погладила ее, тихо сказала:
— Докукочка.
Пройдя к матери, она низко поклонилась и застыла перед нею. Денисовна остолбенела от неожиданности, затем кинулась дочери на шею, и целуя, не удержала рыдания:
— Что же ты, моя кровинка, совсем отказалась от нас?
Соня закрыла лицо черным подшалком, заплакала. Мать успокаивала ее, крепко прижимала к груди.
Дочь наконец оторвалась от нее, с трудом спросила:
— А где же батя?
— В степи с Галей подсолнухи полет, — ответила мать.
В кухне Соня сняла с себя платок, села на табуретку.
— Как живет матушка, не болеет? — поинтересовалась мать, присаживаясь на ослон.
— Нет, — вдруг встрепенулась Соня. - С месяц тому назад взяла меня к себе в келейницы и запретила ходить на работу в поле... Тепери я рясофорная послушница, в хоре пою... — Она расстегнула рясу, вынула из-за пазухи золотой крест. — Вот, поглядите, мама, подарила... Сама на шею повесила.
— А... с распятием, — обрадовалась мать. — Это хорошо, доченька. — И озабоченно подчеркнула: — Помещицей была твоя начальница... Меня когда выдавали замуж, ей было годика три или четыре. А когда подросла, ее отвезли в Петербург учиться...
— Она говорит, — добавила Соня, — у меня исключительный голос. По-ученому называется «сопрано»... и я в хоре пою самые высокие партии, читаю много священных книг.
— Так, так, — тяжело вздохнула мать. — Ты уже в детстве отличалась голосом: пела, как канарейка.
— Еще в церковно-приходской школе, — сказала Соня, — отец Валерьян всегда хвалил мой голос, заставлял исполнять псалмы. Помните: «Блажен муж, иже не идее на совет нечестивых и на пути грешных не ста?»
— Помню, доченька, все помню, — ответила мать голосом, полным тоски и тревоги.
— А в вышеначальном у нас уже был свой хор, — напомнила Соня.
— Теперь всемилостивый увидел твои боголюбивые старания, — тяжело вздохнула мать, — а с ним и игуменья, святая женщина, приютила тебя, заблудшую овечку.
— Ох, мама! — неожиданно вырвалось из груди Сони.

II

Вечером, когда ярко-красный диск солнца коснулся горизонта, ко двору на подводе подъехали Калита со старшей дочерью Галиной и Градов с сыном Леонидом.
— Вот и наши, — обеспокоенно сказала Денисовна и заторопилась открывать ворота.
Соня увидела отца, сердце ее надрывно екнуло, затрепетало. Она боязливо прислонилась в шелковице, замерла...
Калита при въезде во двор заметил непокорную, но не взглянул на нее. Смуглокожее лицо старика, обросшее смолисто-черной курчавой бородой, переменилось: потускнело, брови нахмурились, глаза потемнели еще сильнее, стали недобрыми, сердитыми.
У сарайчика он сбросил постромки с валька, повел лошадь в конюшню. Соня, казалось, совсем приросла к земле, не спускала с него глаз, налитых слезами, видела, что он уже готов был разразиться грозой.
Стройная черноглазая Галина, с родинкой на левой щеке, также заметила перемену в лице отца, который в эту минуту даже как-то изменил свою обычную походку—ленивую, размеренную —на быструю, с резкими движениями. Лошадь навострила уши, стала поводить круглыми большими глазами — забеспокоилась: не нравился ей хозяин в таком виде.
Крупнотелый Градов, с дюжими мускулистыми руками, круглым свежим лицом и светлой бородой, взял с подводы свои тяпки, направился домой. Леонид повел
в поводу за ним свою лошадь, искоса поглядывая на Соню.
Галина наклонилась к сестре, почти шепотом проговорила:
- Сонюшка, милая...
Из конюшни вышел отец. Соня почувствовала, как у нее подломились колени, земля уплыла из-под ног. Она схватилась за шелковицу и, глядя на отца умоляющими глазами, робко, со слезами прошептала:
— Батя... здравствуйте.
Отец остановил на ней суровый взгляд, молчал.
— Да... Год, как не видались, — наконец сказал он и ушел в сарай.
Сонино сердце забилось пуще прежнего. Галина прильнула к ней, тихо сказала:
— Ты хорошенько попроси батю...
Но Соня, не зная, что говорить отцу, молчала...
Галина принесла в конюшню сапетку половы, высыпала в ясли, приготовила мешанку и, ласково потрепав лошадь по холке, побежала к Соне, взяла ее за руку и повела в хату.
Мать зажгла лампу, и под низким неровным потолком обеспокоенно зажужжали мухи. Соня села на ослон.
Стуча тяжелыми коваными сапогами, на пороге появился отец, снял шапку и сел на лозовый стул. Разгладив бороду и положив огрубелые руки на колени, он уставил на дочь обжигающие глаза, спросил:
— Зачем пришла до нас, дочко?
Соня, не поднимая головы, дрожала от страха. Отец широко раздвинул ноги, раздраженно перебирал пальцами.
— Молчишь? — хмуро спросил он, повысив голос.
Галина с жалостью смотрела на сестру, теребила складки своего платья,
— Оставь, Яков... — скорбно скривилась Денисовна, едва удерживая слезы. — Она и так... как овечка заблудшая.
— Как это оставь? — гневно вскричал Калита, и лицо его налилось кровью.—Тикать от батька и матери, то и проче? Куда такое годится! Не хочу я этого! Пусть теперь на себя обижается: сватал богатый человек, так нет же, лучше в монастырь уйду, а за нелюбимого не выйду... Заблудшая овечка...
— Батя, зачем так? — Соня залилась слезами. — Вы же знаете, как бедные живут за богатыми? Знаете!.. Вон вам пример: Дарья за Матяшом. Так бы и мне пришлось за Василием Бородулей. Вот я и спасала свою душу от постылого.
— Ты мне про то не кажи! — яростно отмахнулся отец.— Церковный хор тому виной... Смалу тебя церковь тянула, а теперь сгниешь там!
— Ой, лышенько! — всплеснула руками Денисовна.—
Чего ж она в святому доме сгниет? Ты ж сам гнал ее из дому. И чего ты, старый, богохульничаешь?
— Нам с церковью не по пути, — горячился Калита.— Отец Валерьян и тот кажет: «Ловись, рыбка, пока вода мутная». Значит, дурачь нашего брата, он, мол, не поймет. А он, не думай, все понимает, молчит только.
Старуха, никогда не слышавшая от мужа такого, в страхе трижды перекрестила его дрожащей рукой, прошептала:
— Пресвятая мати божья, что ты, старый, с ума сошел?
Старик встал и грозно насупил брови.
— Гнал я ее за то, что батька не послушалась, то и проче, — наконец проговорил он, — не захотела жить в достатке... Разве я ей не добра желал? Кто же от богатства отказывается? А оно ей само в руки шло!
— Какой ты, Яков, — укоризненно покачала головой Денисовна. — Богатство... Да неужто ей с богатством пришлось бы жить?
Калита взял со стола недочитанную им книгу «Зруйнованне гниздо» украинского писателя Кащенко, сердито взмахнул ею:
— Ну, я вам акафист читать не буду! А что касается тебя, дочко, то ночуй цю ночь и больше до нас не приходи. Поняла?
Соня закрыла лицо руками и выбежала из хаты. Денисовна с бранью напустилась на старика. Галина шмыгнула в дверь и, найдя сестру в саду под вишней на скамейке, села рядом.
— Сонечка, милая, — сказала она жалостливо и сама чуть не разрыдалась,— чего же ты не просила батю?
— Как мне их просить? — всхлипнула Соня.
Галина прижала ее к себе.
— Батя все бы тебе простили. Они добрые.
С угла улицы долетел оживленный разговор, хохот девчат и хлопцев. Сестры еще плотнее прижались друг к другу, прислушались... Тренькнула балалайка, и вдруг
в вечернем теплом воздухе с посвистом разлилось:

Ой, за речкою, за Кубанкою
Провожал меня милый с балалайкою!

Кто-то задорно выкрикнул:

Та було б, та було б
Не ходыты!..

— Соня, пойдем туда, — шепнула Галина.
— Нет, мне нельзя... Иди сама.
— Я сейчас... Узнаю только, кто там.
И Галина бесшумно выскользнула из сада.
Из-за черного леса выплыла полноликая луна, выглянула сквозь разорванную тучу, слегка обрамленную позолоченной кромкой, осветила станицу мягким холодным светом.
Соня долго сидела в саду. Комары жалили лицо, шею, ноги. По вороненому небу медленно плыли пушистые облака, бросали на землю широкие тени. Сад то окутывался густой темнотой, то сиял в лунном свете.
На улице звенел веселый смех...
Соня вернулась в хату. Лампа горела тусклым светом. Где-то в углу под образами назойливо жужжала муха... Мать велела дочери ложиться. Соня потушила свет, помолилась богу и легла на той кровати, на которой год уже как не спала...
— Он самый, — сказал Андрей. — Гришка Молчун.
Должно быть, слыхала про такого.
— Молчун? — переспросила Галина и пожала плечами. — Что-то не помню.
— Самого богатого казака в станице не знаешь? — удивился Андрей, вынул из кармана казачьих штанов кисет и, крутя цигарку, подмигнул: — А он тебя хорошо знает...
Галина мельком взглянула на Григория.
— Пусть приходит, — шепнула она и с опаской посмотрела по сторонам.
— Он хотел поговорить с тобой.
— А хлопцы?
— Тогда приходи ко двору Бородули... Будем ждать тебя там.
Галине и действительно захотелось взглянуть на казака вблизи, посмотреть, что это за птица. И она побежала к девчатам. Андрей и Григорий долго не задерживались, затерялись на улице в лунной мгле.
Галину обступили парубки.
— Что это Андрюха обхаживал тебя? — скаля зубы,
спросил один из них.
— А ты что за спрос? — отрезала Галина. — Может, ревнуешь?
— Ну токо уйди, тогда увидишь, что будет, — пригрозил ей парубок и картинно облокотился на плетень.
Галина жеманно повернулась к нему спиной, обнялась с подругой и, что-то шепнув ей на ухо, залилась смехом... Хлопцы не спускали с нее глаз, следили за каждым ее движением... Галина видела это, но ей очень хотелось поскорее встретиться с женихом, и она, решив обмануть парней, направилась домой.
— Ты куда? — преградив ей дорогу, спросил парубок.
— Тю...— тая на лице чуть заметную улыбку, протянула Галина. — Я только воды напьюсь...
И тут же, нырнув за угол, она стала пробираться по глухому переулку, заросшему высоким лозняком... Остановилась на мгновение, перевела дух, прислушалась с затаенным дыханием к голосам парубков и потом заторопилась ко двору Бородули.
В условленном месте Галина нашла Матяша и Молчуна. С ними на скамейке сидела и Оксана, лузгала семечки. Галина удивилась ее присутствию, почувствовала

* * *
На углу все еще гуляла молодежь. Лузгали семечки. Пели, смеялись...
К компании подошел Андрей Матяш. С ним был молодой, лет двадцати трех, казак с другого конца станицы. Появление «чужого» заставило хлопцев насторожиться. Андрей отозвал Галину в сторону, спросил у нее:
— Галька, хочешь замуж?
Галина смутилась, нерешительно произнесла:
— Как это — замуж?
— Гм... Не знаешь, как идут замуж?
— Не знаю.
— А кто же знает? — скупо усмехнулся Андрей. — Хиба еще не дозрила? Я тебе жениха нашел.
— Кто ж он, жених? Не тот, что с тобой пришел? —
указала Галина в сторону незнакомого казака.
какую-то неловкость, досаду, но улыбнулась ей, села рядом...
Начался несвязный разговор. Григорий не знал, что сказать Галине, молчал... Наконец, поборов свою робость, он прогнусавил:
— Пойдем, я тебе что-то скажу.
Галина пошла с ним по дорожке вдоль плетней и заборов. В саду, где-то совсем близко, надсадно плакал филин. В заливистом, зловещем его крике Галина уловила что-то предвещающее, недоброе, и ей вдруг стало не по себе. Она поправила платок на голове: «Ой, не к добру, что ли!..»
А филин знай свое: то плакал, то дико хохотал, и по саду с перекатами неслось гулкое, стонущее уху-уху!., ха-ха-ха-ха!..
— Чего он душу надрывает? — спросила Галина.
— Кто? — не понял ее Григорий.
— Да этот... сыч...
— Хай... — буркнул Григорий. — Лихо кому-то накликает.— Он взял камень и, швырнув его в сад, прикрикнул: — Кши, окаянный!
Филин вспорхнул с дерева, зацепив крылом ветку...

III

В предутреннем мглистом небе блекли звезды, гасли одна за другой. Из-под крутого берега реки тянул сырой низовой ветер. С плешивых курганов и распаханных бугров сползали на росистую шелковистую зелень дымчатые хлопья тумана, клубились над пенистой рекой. Закубанский лес вздрагивал от порывов ветра, отряхивал с себя жемчужную росу, горел в радужном отблеске зари...
Солнце еще не всходило. Заунывно гудел церковный колокол, звал прихожан к заутрене. По улицам бабы гнали в стада коров. Где-то далеко тарахтела пустая арба. В свежем воздухе, точно звон серебряного колокольчика, раскатывалось голосистое ржанье жеребенка, отбившегося от своей матери.
К станичному ревкому подошел Виктор Левицкий. Около церковной ограды, дымя цигарками, стояло несколько молодых щеголей — сынков богатеев. «Краснюк!» — донеслось до Виктора. Тот бросил на них сердитый взгляд и подал часовому повестку. Часовой пробежал ее глазами.
— Председатель еще не пришел.
— А скоро будет?
Часовой пожал плечами. Виктор проводил взглядом стариков и старух, шедших к заутрене, прислонился к шершавому стволу тополя и, вынув из кармана газету, остановился на статье «Кадетские банды», прочел:
«Из горных станиц все чаще и чаще поступают сведения, что бродячие офицерские банды стали нападать на мирное население, грабить его и даже местами убивать представителей Советской власти...>
Виктора окликнули зубоскалившие парни.
— Что нужно? — недовольно спросил тот.
— Дело есть, — криво усмехнулся казак.
Виктор взглянул на него исподлобья и снова уткнулся в газету:
«Скрываясь в горах группами в двадцать или тридцать человек, они порою совершают налеты на станицы и забирают у населения скот, хлеб и одежду.
Чего желают эти бродячие в горах офицерские банды? Неужели они думают, что им удастся еще раз втянуть население Кубани в гражданскую войну с трехмиллионной Красной Армией? Или они просто, не желая работать, решили заниматься грабежом и больше ничего?
Мы спрашиваем, кому же они приносят вред своими разбойничьими проделками?..>
Подошел Корягин с трубкой в зубах, протянул Виктору руку.
— Давно ждешь?
— Минут десять, — ответил тот и пошел с председателем в ревком.
— Что там? — стрельнув глазами в сторону газеты,
поинтересовался Корягин, и шрам, белевший вдоль левой его щеки, прорезался еще глубже, придав загорелому лицу суровое выражение.
— О бело-зеленых пишут... Баталпашинский отдел на осадном положении. Призывают население горных станиц к борьбе с бандами...
Корягин взял газету, скользнул глазами по строчкам:
«Казаки, горцы и крестьяне, уничтожайте эти разбойничьи офицерские банды, как бешеных собак, выдавайте их агентов, не пропускайте им никакого продовольствия, выставляйте повсюду караулы и заслоны».
Во дворе ревкома чоновцы и милиционеры под деревьями чистили винтовки.
Корягин и Виктор поднялись; на крыльцо длинного кирпичного здания. В коридоре густой кисеей плавал табачный дым...
У двери за столом сидел дежурный. Вскочив со стула, он принял выправку, приложил руку к кубанке и стукнул каблуками. Корягин в свою очередь козырнул, прошел в кабинет, широко распахнул окно, указал Виктору на стул и вынул из стола бумаги.
— Ну, как твой батько? — спросил он, присаживаясь в старое потертое кресло.
— Поправляется...
Корягин выбил пепел из трубки, сунул ее в нагрудный карманчик гимнастерки и стал рассматривать исписанный фамилиями листок.
— А знаешь, зачем я вызвал тебя? — неожиданно спросил он и, встретившись со взглядом Виктора, сказал: — В ЧОН хочу записать.
— В ЧОН? — протянул Виктор. — Как это, записать?
— Обыкновенно, как и других, — улыбнулся Корягин, и лицо его помягчело. — Нам нужен при ревкоме сильный чоновский отряд, а то при Мартыне Гречке тут сидели одни богатеи...
— Действовали они открыто, — заметил Виктор.
Корягин пытливо посмотрел на него.
— Ну как, запишешься?
Виктор, пожав плечами, стал теребить кубанку в руках.
— Пока воздержусь... — наконец проговорил он.— Подумаю...
— А чего думать? — возразил председатель. — Время не ждет.
Виктор отрицательно покачал головой.
— Нет... тут с бухты-барахты нельзя...
— Как же это? — недоуменно спросил Корягин. — Твой отец только что пришел из Красной Армии, а ты...
— То отец, а то я,— уклончиво ответил Виктор. — Повременю малость.
Корягин уже смотрел на него настороженно, с подозрением... Выйдя из-за стола и глубоко сунув руки в карманы солдатских брюк с потертыми кожаными леями, он остановился перед Виктором, продолжая глядеть ему в глаза, потом зашагал у стены, проговорил:
— Не понимаю...
Виктор смутился, чистое безусое лицо слегка покрылось розовыми пятнами, глаза посуровели.
— Вы не напирайте, Петр Владиславович, — сказал он с напряженной улыбкой. — Это дело серьезное.
— А кто говорит, что несерьезное? — спросил председатель и заглянул ему в глаза: — Я знаю тебя как честного парня. Ты должен понять, что сейчас нельзя стоять в стороне от Советской власти. Для того чтобы окончательно добить врага и построить новую жизнь, нужны надежные люди. Понимаешь?
— Понимаю, конечно.
— Вот тут многие записались, — указав на список,
продолжал Корягин. — Нельзя станицу без защиты оставлять. Сам знаешь, кругом рыскают банды... Везде разруха. Ветряк без крыльев, вальцевая тоже негодная, муки
смолоть негде; школа сожжена, а детишек мы обязаны учить. — Он опустился в кресло, положил жилистые руки на стол. — Мартын Гречка другими делами занимался,—
гневно прозвучали его слова. — Советская власть поперек горла ему стала...
— Бесспорно, — согласился Виктор.
— Тут одних слов мало,— заметил Корягин уже с ноткой раздражения. — Нужно помогать.
Он опять пристально посмотрел на Виктора, вынул из карманчика трубку, закурил.
В кабинет вошел высокий дюжий человек с черными вислыми усами. Он был в синей рубахе с подвернутыми рукавами, в полотняных штанах, соломенном бриле и рыжих, изрядно поношенных сапогах.
— А, товарищ Гуня! — улыбнулся председатель. — Присаживайся, Степан Харитонович.
Гуня недоверчиво посмотрел на Виктора и устало сел.
— Левицкого в ЧОН агитирую,— держа трубку в руке, сказал Корягин, — а он упирается.
Гуня покрутил усы, закопченные табачным дымом, протянул басом:
— Негоже, совсем негоже, хлопче. Надо помогать.
— Я еще мало разбираюсь в политике, — ответил Виктор.
— Кто б другой сказал, могет быть, я и поверил бы,— покачал головой Гуня. — А ты ж в вышеначальном учился...
— Тут какая-то другая причина, — подмигнул ему Корягин, и сабельный шрам на щеке конвульсивно передернулся.
— Лишнее говорите, Петр Владиславович, — тая раздражение, проговорил Виктор.
— Хорошо подумай, — кивнул Корягин. — Советую идти по пути ленинской правды. Вместе с нами.
Виктор хотел что-то сказать, но председатель вынул из шкафа брошюру Ленина, подал ему.
— Возьми, почитаешь... что пишет Владимир Ильич. Виктор бегло прочел:
— «Задачи революции»... Спасибо за книгу,— поблагодарил он. — Мне давно хотелось почитать Ленина.
Корягин пососал трубку и, пустив дым кверху, обратился к Гуне:
— Ну, как плотники, Харитонович? Чинят ветряк?
— Вчера начали, — доложил Гуня. — Пожалуй, к тому воскресенью крылья будут готовы.
— Гляди, чтобы не подвели тебя, — предупредил Корягин. — Тут надо за всем смотреть.
— Хлопцы надежные, не подведут, — заверил Гуня.
Виктор с любопытством слушал разговор... Он пытался понять, в чем разница между людьми, сидящими перед ним, и теми, с которыми он повседневно встречается в станице. И тут же находил: у тех интересы не шли дальше своего дома, эти же, наоборот, полностью отдавали себя борьбе за новую жизнь. Но у них было что-то непонятное...
«А может быть, мне кажется?... — спрашивал он себя мысленно. — Для чего же тогда человек существует, для кого трудится?.. Для общества? Но ведь он сам частица общества!... А трудится, создает богатства неизвестно для кого...»


IV

Двор Левицких выходит створчатыми воротами к западу, на выгон. За клуней и сараем с конюшней — сад. Хата стоит поодаль от дощатого забора. Крыша ее блестит на ярком солнце зеленоватой поливенной черепицей.
Влево от ворот — крутой спуск к берегу Кубани. У самой воды — изуродованный бурей старый дуб с выжженным молнией дуплом и полуобнаженными спутавшимися корнями.
Федот Молчун загремел ручкой калитки, вошел во двор Левицких. Цепная собака Жучка набросилась на него, но Виктор, купавший у колодца серого в яблоках коня, отогнал ее, поздоровался с крестным.
— Батько дома? — спросил Молчун грубовато.
— Дома.
— Проводи меня.
Виктор отвел соседа в хату и вернулся к коню. Окатывая его из ведра холодной водой, приговаривал: «Так, Ратник, хорошо...» Конь поводил острыми ушами, вздрагивал. Мокрая шерсть лоснилась на нем, будто покрытая лаком.
В кухне Молчун нашел старика Левицкого, курившего люльку и сильно кашлявшего.
— Час добрый, Наумыч, — подавая ему руку, сказал он и снял шапку.
Наумыч оживился, пригласил соседа садиться. Тот, поддерживая руками грузный живот, сел на скрипучую табуретку.
— А где же кум? — приглаживая пальцами пушистые пепельные усы, спросил Молчун.
— Отдыхает,— хмурясь, указал старик на дверь в великую хату*. — На заре из Родниковки приехал. Насилу вырвался из нее, будь она неладная.
— Что так?
— Да милиционера убили там на базаре...
— Дела... А я с кумом побалакать хотел.
Наумыч откашлялся и, припадая на левую, деревянную ногу, заглянул в боковую комнату, окликнул сына, спавшего на деревянном диване:
— Лавруха, до тебя Кум пришел.
Лаврентий открыл сонные глаза, посмотрел на отца бессмысленным взглядом.
— Слышишь? — повторил старик. — Вставай! Федот Давидович до тебя пришел.
Лаврентий проворно поднялся и, ощущая со сна озноб в теле, протер глаза, вошел в кухню. Сев на стул, поправил раненую руку, лежавшую на перевязи.
— Дело у меня к тебе, кум, — заискивающе начал Молчун.
Лаврентий искоса посмотрел на него.
— Как?
Молчун потер пальцами висок. Ему хорошо было известно, что означал этот короткий вопрос (в нем всегда звучали нотки неудовольствия), и он поднял на него миролюбивые глаза.

_______________________________
* Великая хата — на Кубани так называют комнату, предназначенную для гостей.

— Ты не обижайся на меня, —сказал он. — Я хочу толком добиться от тебя, с кем ты думаешь быть дальше?.. Опять с красными?
— Зачем допытываешься? — ощетинился Лаврентий, и с его лица сразу слетела сонливость.
— Ну вот, — снисходительно протянул Молчун.
— Не мути ты мне душу!— сердито отмахнулся Лаврентий.— Я тебе уже говорил: навоевался предостаточно и теперь буду сидеть дома... сторожить семью и хозяйство.
— Э... нет, погоди немного, — дружественно поднял руку Молчун.— Война еще не закончилась, и нам, кум, негоже сидеть сложа руки.
— Как это, негоже? В самую пору. Молчун криво усмехнулся:
— Будто не видишь, что Корягин вытворяет. Всего недельку попредседательствовал, а уже задушил нас продразверсткой. Партизан гуртует, ЧОН создает... Решил еще крепче скрутить нас. При Мартыне Гречке этого не было...
— Вижу, Федот Давидович, ты все еще в генеральские погоны веришь, — осуждающе сказал Лаврентий. — Ты читаешь сводки в газете? Знаешь, что делается на польском фронте?
— Брешут они, те сводки! — махнул рукой Молчун.
— Нет, не брешут! — воскликнул Лаврентий. — Я был там, своими очами все видел. Поляки бегут, как' зайцы!
Молчун развел руками.
— В одном месте, может, и бегут, а в другом...
— Чудной же ты, ей-богу, — с досадой проговорил Лаврентий. — Войне скоро конец. — Он уставился на соседа и резко спросил: — Ты-то чего от меня хочешь?
— Чтобы ты одного берега держался.
— Какого?
— Нашего, казачьего, — приглушенно сказал Молчун.— Ты же георгиевский кавалер! Не думай, что красные не напомнят тебе об этом.
Лаврентий сразу переменился в лице, потеребил остренькие усы, задумался.
— Так-то оно так, кум, — нерешительно произнес он, — но ты погляди, что вокруг делается. Кубанцы за Советскую власть горой стоят. Хочешь, я тебе почитаю? — Он вынес из спальни газету «Красное знамя», развернул ее на столе. Молчун наклонился.
— Ну-к, ну-к, про что там...
_ А вот послушай. — Лаврентий многозначительно
поднял палец и начал читать медленно, с расстановкой:— «В борьбе за освобождение трудящихся лучшая часть трудового казачества с нами...» Ясно тебе, Федот Давидович?
— Ну-ну, дальше.
Лаврентий продолжал читать: «Об этом свидетельствует заседавший в Екатеринодаре областной съезд. Но совершенно ясно, что Советской власти и ее сторонникам придется еще выдержать упорную борьбу, чтобы рассеять ту атмосферу...» Ага, «атмосферу»... Заковыри-стое слово. Обстановка, что ли.
— Похоже, — сказал Молчун. Лаврентий читал дальше:
— «...ту атмосферу лжи и провокации, которую создали и поддерживают агенты помещиков и буржуазии». - Ясно?
— Не совсем.
— Как?
— Давай, давай.
Лаврентий согнул газету вчетверо, продолжал: — «Из станиц и аулов идут вести о том, что пришибленная в первый момент падения деникинской власти черносотенная челядь вновь подняла голову и ведет черную работу контрреволюции...»
— Во! — торжествующе вырвалось у Молчуна. — Теперь ясно. Значит, наша армия растет...
Лаврентий сверкнул отчужденным взглядом, поправил руку на перевязи и, раздувая ноздри, стал водить пальцем по строчкам: — «Работа эта ведется всеми средствами. Дельцы контрреволюции распространяют слухи о приближении белых и скором падении Советской власти. Всякий шаг, всякое мероприятие Советской власти толкуется вкривь и вкось, выдумываются и распространяются всякие небылицы...»
— Хватит, — недовольно махнул рукой Молчун, сел на табуретку. — Им, конечно, надо писать.
Нет, не говори, — возразил Лаврентий, горячась.— За Советскую власть — большинство. Да оно и понятно. Большевики добре колыхнули генералов. Деникина как моль съела. А армия у него вон какая была.
Молчун сдвинул широкие брови, нахмурился. В серых, поблескивающих глазах таилась злоба.
— Ты все свое тянешь, — наконец сказал он спокойно. — А я пришел побалакать с тобой по душам, думками поделиться.
Лаврентий совсем помягчел, присмирел. Наумыч приподнял рыжеватую прокуренную бороду, покашливал изредка и внимательно слушал беседу. Светло-карие глаза его останавливались то на сыне, то на соседе.
— Или ты не слыхал, что Хвостиков недавно в Баталпашинском, Лабинском и Майкопском отделах организовал повстанческие отряды? — спросил Молчун. — Ты думаешь, зря большевики объявили там осадное положение?
— Кое-что слыхал в Родниковке, — проговорил Лаврентий. — Вчера, после обеда, там такая история получилась. После базару люди начали разъезжаться. А тут милиционер стал посылать нас возить на ссыпку разверстку. Мы — ни в какую! Тогда он начал грозить. Кто-то возьми да и крикни: «Отопхнить его, хлопцы!» Казаки подхватили милиционера — и в сторону. А он вырвался, да за револьвер, хотел стрелять. Тут все обозлились — мах да и прикончили его.— Он дотронулся до плеча собеседника, добавил:— Оглянуться не успели мы, как нагрянули чоновцы. Поднялась пальба, матушки! Я бачу, что пошел такой саксей-максей, да по коням, гнал их верстов сорок без передышки. Чуть было не запалил.
— Ну вот... — предупреждающе протянул Молчун.— Это только начинается, а там... мы свету не будем рады. Зарежут они нас, ей-бо, зарежут!
Лаврентий глядел на него из-под нахмуренных бровей. Острые его усы мелко подрагивали от нервного озноба, но он уже не возражал куму с такой определенностью, как в начале разговора, а только молча посапывал, не зная, что сказать ему — «да» или «нет»; соби-рался с мыслями. Не мог он в данный момент решить, к какому берегу надо примыкать — к белым или к красным...
— Ой, глядите, хлопцы, чтобы вы не попали впросак! — вмешался в беседу Наумыч. — Беды не миновать вам, ежели спутаетесь с генералами.
— И такое скажете!..— недовольно бросил Молчун,— Куда уж хуже нашем нынешней беды. Старик откашлялся, развел руками:
— Не любо — не слушай.
— Как это? - спросил Молчун.
— А так, — вскинул седые брови Наумыч.— Помните, как в восемнадцатом году зачиналась у нас Советская власть?.. Тогда иное было время, да и то из троицкого восстания* пшик получился! Большевики всех к стенке поставили. А теперь и вовсе. Так что не дюже верьте генералам. Лучше ни тех ни других не защищайте. Пусть большевикам мешает кто угодно, но только не вы. Держите себя в каблучке, приглядывайтесь, на чьей стороне правда: к тому потом и пристегайтесь. А сейчас еще дело темное...
— Выходит, ждать, покуда нас удавом задушат? — сверкнул глазами Молчун. — Нет, Наумыч, хоть вы и рассудительный человек, но тут заблуждаетесь. Нам надо в единый кулак сбиться, помочь Хвостикову и начать борьбу с большевиками.
— Эхе-хе-хе, — укоризненно сказал старик. — Хвостик, как сухой хворостик. Только возметесь за него, а он и обломится. Гниль это. А что касаемо большевиков, так я тебе скажу откровенно, Федот. Советская власть мягко относится даже к офицерам, какие не ушли с Деникиным и до сего дня проживают на Кубани. В нашей станице таких с десяток наберется. Да ты сам сотник, а тебя не трогают.
— Что ж, — прервал его Молчун, — в белой армии я не служил. И у нас много таких. Мы еще до революции ушли в отставку. А пленных офицеров, которые были отпущены по домам после разгрома Деникина, забрали же?
— И они жили бы спокойно, ежли бы с Мартыном Гречкой не спутались, не занимались тем, чем ненадобно.
— Погодите, погодите, Наумыч, — Молчун приподнял руку.
— Все едино меня не убедишь! Я вижу и понимаю, что до чего, — отмахнулся старик.

___________________________________
*В январе 1918 года в ряде станиц и хуторов Кубани фронтовики начали создавать Советы. Контрреволюция, ушедшая в подполье, стала вести подготовку к восстанию, которое должно было вспыхнуть на троицу. Этот заговор был раскрыт, заговорщики разгромлены.

Молчун понял, что спорить с ним бесполезно, обернулся к Лаврентию:
— Поедешь сегодня в монастырь?
— А что там? — насторожился тот.
— Просто, к обедне...
— Не знаю.
— Нет, ты собирайся,—настоятельно сказал Молчун.
Лаврентий, догадываясь о причине приглашения, согласился поехать на богомолье и, проводив Молчуна до калитки, приказал сыну запрячь лошадей в линейку.

V

Жаркие лучи июньского солнца заливали янтарным блеском широкий двор монастыря. В тени деревьев и под высокой стеной колокольни толпились богомольцы, говорили о засухе. Обедня еще не начиналась. Глухо гудел колокол, и звуки его неслись над густым лесом и бугристой степью.
Богатеи стояли в стороне, толковали о Хвостикове и Врангеле.
Матяш искоса посматривал на Левицкого, державшего забинтованную руку на перевязи из белого платка, отозвал Бородулю и Молчуна в сад, спросил с тревогой:
— Лаврентий знает, кого ждем?
— Нет, — ответил Молчун.
— А я думал...
— Постой, Андрей,—прервал его Бородуля. — Такие, как Лаврентий, нам нужны.
— Мне, конечно, не учить вас, Игнат Власьевич,— проговорил Андрей, — но... он же большевистским духом напитан!
Бородуля смерил его сверлящими черными глазами, нервно расправил тронутые сединой пушистые усы.
— Как-нибудь без твоих советов обойдусь,— сказал он раздраженно.
Матяш, отставной сотенный офицер, вспыльчивый и злой по характеру, вообще не терпел возражений, однако перед есаулом Бородулей присмирел.
— Конечно, вам виднее, Игнат Власьевич... — добавил он хмурясь.
— Лаврентия бояться нечего, — с полной уверенностью сказал Молчун. — Он будет с нами.
— Но об уполномоченном он не должен знать, — настаивал Андрей, — а то, чего доброго...
— Лаврентий не из таких... — убежденно заявил Бородуля. — Хотя оно, пожалуй, лучше не говорить ему... без него обойдемся.
Виктор Левицкий и Григорий Молчун, поглядывая на казаков, прохаживались взад и вперед по раскаленным кирпичам, выстилавшим двор монастыря.
— Видишь, Виктор,—вяло гнусавил Григорий,— твой батько дюже погано сделал, что пошел до красных. К нему теперь и доверия мало...
— А куда ему было деваться? — вспылил Виктор.— Ты же знаешь, что делалось в Новороссийске, когда бежала Добровольческая армия? Таких, как мой отец, на пароходы не брали. Красные захватили там в плен без мала двадцать тысяч солдат и более двух тысяч офицеров. Так отец и попал к Буденному.
— А чего ж он не бежал?
— Куда бежать? Да и не один он такой...
Подошел Андрей с двумя молодыми казаками, щеголевато одетыми в новые светло-серые черкески с посеребренными газырями.
— Ну, как дела, большевик? — с ехидной усмешкой обратился к Левицкому один из них.
Сильная рука Виктора упала на эфес кинжала. В глазах вспыхнуло бешенство.
— Меня этим словом не оскорбишь, — сквозь зубы проговорил он, — но насмешек я не потерплю!
Казак, откинул голову назад, с издевкой захохотал. Виктор вырвал из ножен кинжал, кинулся на него, но между ними стал Андрей, схватил Виктора за руку.
— Брось! — сказал он. — Шуток не понимаешь? Виктор вложил кинжал в ножны.
— Я его пошучу...
Горячий хлопец, — вызывающе бросил второй
казак.
Виктор закурил, насупил брови. Сердце его стучало, как молот, кончики пальцев дрожали. Он глубоко затянулся, выпустил облако дыма, жуя и перекатывая мундштук папиросы из уголка в уголок губ... Андрей мигнул казакам и направился с ними по липовой аллее.
Во дворе монастыря появился босоногий в рубище старик... Заложив руки за спину и переваливаясь с ноги ногу, он внимательно разглядывал пеструю толпу богомольцев. Его глаза (один широко открытый, неподвижный, другой чуть блещущий из-за пепельной брови) присматривались к каждому человеку...
Из тенистой аллеи вышла игуменья — тридцатисемилетняя женщина с изнеженным лицом и белыми холеными руками... Рядом шла Соня со сверкающим на груди крестом.
Игуменья подозвала к себе надзирательницу, старую монахиню, и указав на босоногого старика, распорядилась, чтобы та после обедни предоставила ему место для ночлега.
— Это юродивый, божий человек. Ему .покой нужен с дороги...
— Слушаюсь, матушка, — низко поклонилась надзирательница.
Игуменья, поддерживаемая под руку келейницей, неторопливо направилась к церкви... Вот она уже поднялась по ступенькам на паперть. Из-под черной, слегка приподнятой мантии были видны стройные ноги в бархатных башмачках, расшитых серебром. С высокого клобука почти до земли спускалась темная кисея.
У входа толпа богомольцев расступилась. Шагая по каменному скользкому полу, выстланному узорчатыми метлахскими плитками, игуменья приблизилась к амвону, повернула голову и, посмотрев вокруг, прошла к стасидии, своему месту, осенила себя крестом, села... В чер-ных смеженных ее глазах сквозила усталость, но она держалась бодро, и эта бодрость передавалась всем богомольцам, собравшимся в церкви...
Из алтаря вышел священник с мясистым подбородком и фиолетово-багровым тучным лицом. Сияя золотистой ризой и епитрахилью, он взмахнул дымящим кадилом и начал службу.
Хор рясофорных монахинь и послушниц, одетых в черное, находился вверху, на правом клиросе. Туда поднялась и Соня.
Запели высокими голосами: — Господи, помилуй...
В церковь прибывали богомольцы. Пахло ладаном и оливковым маслом. Старики, старухи покупали свечи, вставляли в канделябры, подсвечники, крестились и отходили в сторону...
Гусочка, как и все богомольцы, одет по-праздничному: в новенький бордовый чекмень, темно-синие штаны и лакированные, на скрипу, остроносые сапоги. Вынув
из бокового кармана самодельную свечу и поставив рядом с другими, он трижды осенил себя размашистым крестом, потушил несколько огарков, спрятал в карман— дома из них готовил новые свечи. Почесав огнистую жидкую бороденку, он развязал грязную тряпицу, в которой хранил деньги царской марки, и для вида, что жертвует, опустил их в высокую кружку. Святотатно перекрестился, виновато взглянул на отца Фотия, расхаживавшего по амвону, воровато оглянулся назад и неожиданно увидел Лаврентия Левицкого, с ехидной усмешкой глядевшего на него.
— А ты что ж, Лавруха, не жертвуешь на монастырь? — спросил Гусочка как ни в чем не бывало.
— У меня царских денег нет, Иван Герасимович,— подкручивая острые усы, с улыбкой подмигнул Лаврентий.— Ни кредитки, ни керенки — все советские... Ты там по-дружески и за меня кинь...
— Отак и брехня выходит... — уставив на него маленькие зеленоватые глаза, протянул Гусочка, затем тоненько хихикнул и погрозил скрюченным пальцем: — Без денег в церковь грех ходить. Ты и богу-то норовишь угодить на чужой счет...
— Оно и ты неправедным путем угождаешь,—лукаво заметил Лаврентий.
Поп, дымя кадилом, продолжал вышагивать по амвону.
В конце обедни отец Фотий вынес из алтаря поминания, собранные монахинями до начала службы, положил на аналой. Богомольцы, крестясь и кланяясь, разбирали свои книжечки.
Андрей с женой протискался вперед, отыскал свое поминание, остановился у иконы, изображавшей Георгия Победоносца. Многие богомольцы, продолжали ставить свечи у образов. Кружки постепенно наполнялись деньгами...

* * *
Бородуля и Молчун ждали игуменью в башне. Заняв места у длинного стола, накрытого черной скатертью, »а углах которой пестрели мишурные херувимчики, они говорили о Корягине и продразверстке...
Игуменья в сопровождении казачьего полковника и эмиссара поднялась к ним потайным ходом. Казаки из уважения к чинам встали.
Полковник был невысокого роста, тщедушным, с гладко выбритым старушечьим лицом. Из-под черном курпейчатой кубанки на плечи ниспадали жидкие полуседые волосы. Темно-синяя черкеска с костяными газырями сидела мешковато. Щелкнув каблуками начищен ных сапог и приложив руку к кубанке, он выкрикнул хрипло:
— Здравствуйте, господа офицеры!.
— Здравия желаем, господин полковник! — ответили казаки.
Эмиссар был высокого роста, с резкими чертами ли ца, рыжими бровями и белесыми глазами. Его светло серый костюм английского покроя и фуражка были из рядно поношены. Обнажив голову, он обменялся со всеми рукопожатием и занял кресло у стрельчатого окна, в которое лились горячие лучи солнца.
Пришли отец Фотий и Андрей Матяш. Подобрав полы черной атласной рясы, поп опустился на диван. Подле него сел и Андрей.
Игуменья окинула взглядом приглашенных, сказала:
— Вот теперь мы и поговорим господин, Набабов и... многоуважаемый господин Полли. Здесь все свои. — Она расправила под собой мантию, села на низенькую отто манку и остановила глаза на полковнике: — Первое слово вам, Кирилл Семенович.
Полковник поднялся, вытер обильный пот с обрюзглого лица и, откашлявшись, начал дребезжащим голосом:
— Господа... Я уполномоченный генерала Хвостикова. Цель моего приезда к вам заключается в том, чтобы организовать в ваших местах повстанческий отряд. Вместе с монахинями данного монастыря вам надлежит по вести среди населения агитацию за вступление казаком в наш отряд. Но предупреждаю: следует вести себя исключительно осторожно. Опирайтесь главным образом на зажиточных. Что же касается остального населения — принимайте по выбору, ищите казаков, разделяющих наши убеждения...— Он сделал небольшую паузу и продолжал тем же неприятным, скрипучим басом: — Попутно хочу предупредить вас, господа офицеры, еще и о том, что сейчас назрела очень сложная международная обстановка... И тем не менее мы надеемся на своих союзников — Америку и Англию... Недавно нам стало известно, что генерал Деникин во время пребывания в Лондоне встречался с военным министром Черчиллем, вел с ним переговоры о помощи вооруженным силам на Юге России и просил его ускорить переброску оружия для наших армий. Кроме того, Антон Иванович встречался с Ллойд Джорджем. Но об этом доложит господин полковник Полли, который прибыл к нам в Кардоникскую из Армении со специальным заданием... и уже посетил некоторые места, где мы начали создавать свои отряды.
Набабов картинно поклонился и, сев в кресло, невольно остановил взгляд на заключенном в позолоченную багетовую раму портрете молодой красивой женщины в широкополой шляпе, украшенной букетом цветов и страусовыми перьями. Это была помещица Вербицкая, которой до революции принадлежал весь нынешний монастырский погост с 3600 десятинами пахотной земли, где она и построила Успенский Пресвятой Богородицы женский монастырь.
— А дозвольте у вас спросить, ваше высокоблагородий, - обратился Бородуля к уполномоченному.— Кого придерживается генерал Хвостиков: Врангеля... или он сам по себе?
— Нет, нет! — поспешно ответил Набабов. — Только Врангеля.
— Значит, слухи у нас верные ходят,— заметил Молчун.
— Разрешите, господа, — поднимаясь, заговорил Полли на чистом русском языке.
Игуменья угодливо кивнула. Полли выпрямился, оправил пиджак и пристально осмотрел всех сидящих, как бы желая удостовериться, с кем имеет дело. Потом продолжил:
— Я имею честь сообщить вам, господа офицеры, о той бескорыстной нашей помощи, о которой только упомянул господин Набабов... Мне поручено проинформировать вас, что между нами, то есть моим правительством, с одной стороны, и бароном Врангелем, с другой стороны, существует договоренность. Мы обязываемся оказывать вам помощь в смысле снабжения ваших армий оружием и предоставления своего флота Врангелю. От вас же требуется активное участие в подготовке к всеобщему восстанию на территории вашей области... Что касается лично вас, то вы здесь, на месте, должны создать такой отряд, который мог бы по первому нашему зову выступить с оружием в руках против большевиков. Оружие вы немедленно начнете получать от нас, как только займетесь вербовкой людей. Мы уже направили из Батума к Хвостикову большое количество винтовок, пулеметов, гранат и боеприпасов. Когда здесь развернутся боевые действия, мы окажем вам поддержку и своими военно-морскими силами с тем, чтобы задушить революцию. Да, да! Именно задушить!.. Это общая наша задача, господа офицеры!..
Слушая Набабова и Полли, Андрей недовольно морщился и хмуро поглядывал на солнечных зайчиков, игравших на каменном узорчатом полу.
— А правда, что будто бы генерал Хвостиков уже заключил военное соглашение с Врангелем? — спросил он вдруг.
— На этот вопрос вам ответит господин полковник,— указал Полли на Набабова.
Набабов грузно оперся руками на подлокотники.
— Да, соглашение между Хвостиковым и Врангелем уже существует, — ответил он.
Игуменья подошла к столу.
— Господа, — сказала она грудным голосом, — я не сомневаюсь в нашей победе. Но это еще не значит, что она к нам придет сама собой. Мы должны приложить усилия, чтобы ускорить ее... Генерал Хвостиков и генерал Крыжановский являются верными проводниками политики Врангеля, и на них мы вполне можем положиться. Наш долг помогать, поддерживать их.
— От этого зависит успех нашего дела, — подчеркнул Набабов.
— Я считаю, — продолжала игуменья,— что мы должны договориться о конспирации и обсудить ту сложную обстановку, в которой нам придется проводить свою работу.
— Это верно, — многозначительно поднял палец Молчун. — Чтобы не повторить Мартына Гречку.
Игуменья одобрительно наклонила голову.
— Да, ошибки этого Гречки дорого обошлись нам. Успех нашей борьбы будет зависеть от того, как мы сумеем раскрыть свой замысел перед нашими единомышленниками и в то же время скрыть его от всех остальных.— Она обернулась к Бородуле:— Желательно было бы послушать вас, Игнат Власьевич, какими силами располагают ревком, коммуна? — Это нас очень интересует, — добавил Полти — Тем более, что у вас в станице новый председатель.
Бородуля встал, расправил усы, кашлянул в кулак:
— Значит, так... После ареста Мартына Гречки в председатели ревкома назначили Корягина, отозванного из Красной Армии. Был он батраком. Это человек с крутым нравом. Прижимает нас, казаков, по всем статьям. Прямо-таки задушил продразверсткой. Партизан и бедноту сколачивает вокруг себя. Пшеницу хоть и не прячь, все равно донесут... И управляют городовики!..
— Эх-хе-хе, — тяжко вздохнул отец Фотий. — Истинно: пал гордый дух казаков. Не Кубань, а Содом и Гоморра. Недаром в святом писании сказано, что придет время и пойдет брат на брата...
— Если у вас нет возможности укрыть хлеб от большевиков, то его нужно уничтожать,— заметил Набабов.
— Совершенно верно,— согласился с ним Полли. — Жгите излишки хлеба, высыпайте в Кубань, но не сдавайте противнику...
— Секретарь ревкома Козелков полковым писарем был на действительной, — продолжал Бородуля. — Через него мы можем узнавать о решениях ревкома.
— Сколько же большевиков в станице? — поинтересовался Полли.
- Много! — ответил Бородуля. — Степан Гуня, Василий Норкин, Иван Градов, Логгин Ропот... Да всех не перечесть.
— Вы должны иметь список всех этих лиц, — сказал Набабов. — Это нам потребуется...
Бородуля доложил еще о чоновском отряде, о коммуне... Потом, вставая, взял слово Андрей. В горящих глазах сотника сквозило недовольство. Опустив руку на стол, он помедлил минуту, потом заговорил:
— Все это хорошо... Но большевиков трудно обмануть... Подозрение может упасть на вас, матушка. Как быть тогда?
— Не упадет, — сказала игуменья. — А если и упадет, то у них не будет основания обвинить меня в связи с вами. Я буду играть роль вашей противницы, господа... Уверяю, они голову сломают, но уличить меня не смогут...
— Да, здесь должна быть пущена в ход вся женская хитрость, — поддержал ее Набабов. — Как это... «Под твою милость прибегаем, богородице, дево, молений наших не презри в скорбях, но от бед избави нас, единая чистая и благословенная».
— О, вы в дьяконы годитесь, Кирилл Семенович! — воскликнула игуменья улыбаясь.
— Кстати, у нас в монастыре нет дьякона, — добавил отец Фотий, разводя руками.
— Да, да — подхватила игуменья.
— Нет, на такие дела я не гожусь, матушка, — помотал головой Набабов.
Полли побарабанил пальцами по столу, как бы призывая собеседников вернуться к прерванному разговору, протянул:
— Да... большевики не сидят сложа руки. Нельзя медлить, господа, с созданием повстанческого отряда...
Тут же были названы монахини, которые пойдут вербовать казаков в отряд...
Трижды ударил колокол. Игуменья пригласила собравшихся к трапезе, но казаки отказались от угощения. Они торопились домой.

VI

Набабов снял с себя черкеску и кубанку, повесил на вешалку. Игуменья проводила его и Полли теми же скрытыми ходами в трапезную. Они закрылись в столовой для гостей.
Вошла Соня, смиренно поклонилась. Набабов впился в нее взглядом. Игуменья заметила это.
— Белица*, принеси обед нам, — распорядилась она, обращаясь к послушнице. — И бутылку коньяка...
Соня снова отвесила поясной поклон.
— Слушаюсь, матушка.
Набабов, проводив ее выцветшими серыми глазами, спросил у игуменьи, из какой семьи эта девушка. Игуменья рассказала о своей келейнице. Набабов удивленно вскинул брови.
— Бежала от родителей? Это чертовски романтично!
— Весьма набожна и послушна... — сказала игуменья. — Целомудренного, кроткого нрава... Очень увлекается священными книгами: ночи просиживает за ними..
— Сколько же ей лет?
— Кажется, девятнадцатый.

______________________________
*Белица — лицо, готовящееся к пострижению в монахини обыкновенно живущее в монастыре.

— Чудесная пора!..— восхищенно воскликнул полковник. — Не девушка — цветок! Просто не верится, что она из бедной семьи. Ведь красота и благородные черты присущи только имущим классам. Не так ли, господин Полли?
Американец пожал острыми плечами.
— Иногда и полевые цветы изумляют своей красотой.
— О, нет! — с жаром возразил Набабов. — Не говорите... Красота — это первый признак благородства. А эта девушка какой-то редкостный экземпляр.
На лице игуменьи просияла улыбка...
Из открытого окна были хорошо видны прикубанский лес и поляны. Вдали, на возвышенности, лежала бывшая помещичья усадьба, окутанная сизой дымкой. Игуменья подошла к окну.
— Вот коммуна, — указала она в сторону усадьбы и, печально вздохнув, оперлась на подоконник.
— Совсем близко, — сказал Полли. — Здесь, по-моему, и семи верст не будет.
— Всего шесть верст... — проговорила игуменья надломленным голосом.— Там прошли мое детство, юность...
— Позвольте! — воскликнул Набабов. — Уж не ваш ли отец помещик Меснянкин?
— Да, это мой батюшка,— подтвердила игуменья.— А вы его знаете?
— Как же, — улыбнулся Набабов.— Кто не знает вашего отца! Он арендовал войсковую землю за Надежной. В Мокрой балке и на Рассыпном кургане мы сдавали ему до тысячи десятин выпасной земли. Там паслись его тонкорунные овцы.
Все пошло прахом, — вырвалось с отчаянием у игуменьи. — Страшно подумать, чего нас лишили...
— Не беспокойтесь,— участливо заметил Полли.— Это временно.
Игуменья осенила себя крестом.
— Помоги нам, господи! — А где же сейчас ваш отец?— поинтересовался Набабов.
— За океаном.
У нас? — удивился Полли и добавил успокоительно: — Верьте мне — у нас ему будет хорошо.
— Но каково бедному старику жить в одиночестве! — тихо проговорила игуменья, сокрушенно качая головой. — Без родины... Последний раз я видела его перед отступлением морозовской армии. Набабов поморщился.
— Знаю я этого Морозова. Бездарный генерал был. Умудрился сдать большевикам шестидесятитысячную армию.
Все разместились у стола, накрытого плюшевой скатертью.
Игуменья нервно хрустнула пальцами.
— Я подумала сейчас о самом плохом,— сказала она упавшим голосом. — Что если, прежде чем мы создадим отряд, ревком станицы Краснодольской налетит на нас? Он располагает силами. Кроме того, Корягин может обратиться за помощью в отдел, и ему окажут поддержку. Рядом — на Кавказском железнодорожном узле — ЧОН. Да и в коммуне не будут сидеть сложа руки.
— Но вы же нас только что заверили, матушка, что не боитесь... — вдруг уставился на нее Набабов.
— Я не о себе говорю, Кирилл Семенович,— пояснила игуменья. — Против вас немедленно меры примут, как только узнают...
— Напрасные страхи, матушка, — заверил Набабов. — Волков бояться — в лес не ходить. На днях в Царицынской даче*, что меж Прочноокопской и Григориполисской, под командованием есаула Живцова и сотника Курунина организовался наш отряд в тысячу человек. Полагаю, что кавказские и армавирские ЧОНы будут заниматься именно этим отрядом и не смогут ока-зать какую бы то ни было поддержку Краснодольскому ревкому. А тем временем мы успеем собраться. К тому же в монастыре мы долго задерживаться не будем.
— А вам все же надо остерегаться, матушка,— Полли остановил предупреждающий взгляд на своей визави.— Ни в коем случае, ни через какие источники не должны просачиваться к большевикам сведения о вашей деятельности. Все ходы следует перекрыть.
— За меня вы можете не беспокоиться, — сказала игуменья. — Сейчас противники так смешались между собой, что трудно разобраться, где свой, а где чужой. И я воспользуюсь этим — легко спрячу концы...
Соня внесла обед на серебряном подносе. Застлав стол свежей белой скатертью и расставив тарелки с кушаньями перед сидящими, она поклонилась и вышла.

_____________________________

* Царицынская дача — название леса.

Набабов и на этот раз не удержался от соблазна — проводил ее взглядом, затем подвинул кресло к столу, поближе к бутылке коньяка, и нюхнул корку хлеба. Игуменья наполнила рюмки.
— За хорошее начало, господа! Чокнулись, выпили, начали закусывать.
— Мне кажется, в первую очередь надо покончить с коммуной, — продолжила игуменья прерванный разговор.
— Сделаем, матушка, все сделаем,— кивнул Набабов, облизывая жирные губы.—Кому-кому, а коммунарам достанется.
Игуменья снова разлила коньяк. Полли поднял рюмку.
— В честь доблестного генерала Хвостикова!
— Да, да, за Хвостикова! — подхватил Набабов.
Игуменья пригубила рюмку и поставила ее перед собой. Однако гости приложились основательно. Набабов сочно крякнул и, подняв пустую рюмку, повертел на свету — не осталось ли в ней хоть капельки — и, убедившись, что содержимое все выпито, опять принялся за еду...
Игуменья поинтересовалась, где сейчас находится штаб-квартира генерала.
— Разумеется, если это не секрет,— оговорилась она.
— Какие могут быть у нас секреты от вас, матушка,— протянул Набабов. — Доложу все подробнейшим образом... После того, как отдельная кавбригада Курышко из X армии заняла Баталпашинск, Хвостиков отступил в Кисловодск; вскоре и оттуда ему пришлось уходить. Он двинулся к Клухорскому перевалу, чтобы прорваться в Грузию, но в пути был настигнут красными и разгромлен. С большим трудом ему удалось бежать от преследования. Сначала он скрывался в ауле Даутском у богатого карачаевца Мамая Кочкарова, а затем перебрался в станицу Кардоникскую, где сейчас снова собирает силы.
— И жена с ним? — с любопытством спросила игуменья.
Набабов скорбно вздохнул.
— Увы, она с двумя своими братьями осталась в Кисловодске. Что с ней сталось, знает один только бог.
— Генералу не мешало бы побывать здесь, в наших краях... — выразила желание игуменья.
— Вряд ли в этом есть необходимость, — сказал Полли.
— Мне хотелось бы поговорить с ним,—подчеркнула игуменья. — Решить кое-какие вопросы...
Набабов настороженно взглянул на нее.
— Матушка, да вы никак сомневаетесь в чем-то, не совсем доверяете мне? Ведь я уполномоченный... Хвостиков прислал меня вести с вами переговоры.
— Верю, верю, Кирилл Семенович, — улыбнулась игуменья. — Мы с вами уже договорились обо всем, но...
— О, понимаю! — воскликнул Набабов. — Хотите взглянуть, каков генерал, и убедиться: можно ли делать ставку на него? Заверяю вас, матушка, на него можно надеяться как на каменную гору. Вы убедитесь в этом в самое ближайшее время.
— Я верю в генерала Хвостикова, — поддержал Полли полковника. — Верю в окончательную нашу победу.
После обеда он любезно распрощался с игуменьей и Набабовым, покинул монастырь.

* * *
С наступлением темноты, когда в кельях воцарилась тишина и во многих окнах монашеского корпуса потухли огни, Соня закрылась в своей келье, увешанной иконами разных размеров, в задумчивости остановилась у столика, на котором пламенела свеча в подсвечнике, стояла фарфоровая статуэтка — распятие Иисуса Христа, лежало евангелие. Сев на стул, она достала из ящика стола акафист, развернула его, потом осторожно вынула роман, открыла заложенную страницу...
Отворилась дверь, и в келью вошла монахиня, присела рядом с Соней.
— Ты все читаешь, — сказала она, заглядывая в книгу.
— Ой, Мавруша! — воскликнула Соня, краснея. — Если бы ты знала, что это за книга... «Овод», написала ее Войнич... Про священника, кардинала Монтанелли и его сына Артура в ней рассказывается... — Она украдкой оглянулась назад, прошептала: — Этот Монтанелли, понимаешь, нажил Артура с чужой замужней женщиной... Тут такое!.. — Интересно, — промолвила Мавра и вдруг, схватившись за живот, ойкнула.
— Что с тобой, Мавруша? — испугалась Соня. — Ты нездорова?
— Да нет...— простонала Мавра.— Это у меня...— Она недосказала и опять наклонилась над книгой. — И что же дальше?
Соня подробно рассказала содержание прочитанных страниц, вздохнула:
— Вот какие бывают святоши!.. Боже, а я думала...
— Да ты-то где взяла эту книгу? — спросила Мавра, держась руками за живот.
— У своего бати,— ответила Соня, припадая к ней.— У него много всяких книг. Читает их бесконечно! — махнула она рукой. — Я в детстве тоже много читала... и Пушкина, и Лермонтова, и Жуковского...
В это время дверь снова открылась, и на пороге появилась мать Иоанна, посмотрела через роговую оправу очков на сидящих и молча удалилась.
Соня с трудом перевела дух, отняла руку от груди.
— Боже, как она напугала меня!.. Все следит за нами...
— Куда ей, старой карге,— сказала Мавра, взяла акафист, прочла:— «Жизнь, страдания и мученическая кончина св. великомученика Георгия»,— потом спросила: — Ты и эту читаешь?
— Нет, — шепнула Соня. — Я давно ее прочла. На всякий случай держу на столе, пока читаю «Овод».
Они наклонились над книгой. Соня тихо продолжала чтение...

VII

Виктор Левицкий и Григорий Молчун взяли рыбацкие сети, спустились по ступенькам обрыва, сели в лодку и поплыли против течения в залитый полой водой лес. Покачиваясь гибким телом, перехваченным в талии узеньким казачьим ремнем, Виктор размеренно взмахивал веслами и гнал лодку так, что у бортов шумела вода. Григорий сидел на перекладине и дымил цигаркой. Виктор поглядывал на него и, напрягая силы, направлял лодку к левобережью, в заводь. У леса течение реки заметно ослабело. Подплыв к тальниковым кустам, Виктор опустил весла и попросил у Григория закурить. Лодка чиркнула дном о сучья на мелководье, поплыла между деревьями, ткнулась носом в зеленый калиновый куст. Григорий подал Виктору кисет...
В затопленном лесу было шумно. Мужчины и женщины бродили по грязным лужам и накрывали корзинами рыбу. На все лады звучали птичьи голоса. Виктор затянулся табачным дымом, прислушался к неумолчному гомону и сам с мальчишеским озорством стал подражать щебетанию птиц. Григорий возился на дне лодки с рыбацкими снастями и, казалось, ничего не замечал вокруг.
— До чего ж хорошо тут! — мечтательно промолвил Виктор. — Гришка, ты только посмотри!
Григорий насмешливо взглянул на него.
— Птицам подсвистываешь? А того не знаешь, что в Царицынской даче казаки отряд сколотили.
— Какой отряд?
— Против большевиков.
— А ты откуда знаешь? — недоверчиво спросил Виктор.
— Ходят слухи... И твое место там. Виктор насупился:
— Это ж почему?
— Да так... Просто советую, — буркнул Григорий. Муха села ему на нос, поползла по щеке, но он, не обращая на нее внимания, занимался своим делом. Виктору не хотелось продолжать разговор, и он сказал резко:
— Вот что, друг. В твоих советах я не нуждаюсь!
Он швырнул цигарку и ударил веслами по воде, медленно поплыл между кустами и деревьями. Григорий держал в руках сачок и хмуро смотрел на зеленоватую воду, просвеченную палящими лучами солнца. По обеим сторонам лодки мелкие рыбешки, как мотыльки, разлетались в разные стороны.
С дамбы, где толпилась станичная молодежь, долетел звонкий девичий крик:
— Гришка! Плыви сюда!
Гулкое, перекатистое эхо, подхватив последний звук, волнами понесло по лесу: аа!.. аа!.. аа!..
— Кто это? — спросил Виктор.
— Оксана Бородулина, — буркнул Григорий. — Гони к ней лодку.
— Очень нужна! — бросил Виктор. — Мешать только будет. — Ты не знаешь Оксаны...
— Той, что с Матяшом любовь крутит? — усмехнулся Виктор.
— Брешут! — махнул рукой Григорий. — Люди наговорят.
Виктор нажал на весла. Лодка вырвалась на простор и, легко скользя по широкой, залитой водой пойме, устремилась к дамбе. Когда она вынырнула из-за камыша и причалила к берегу, Оксана проворно прыгнула на нос и, смеясь, пригрозила:
— Вот переверну вашу скорлупу, и полетите вы вверх тормашками!
— А мы и в воде не тонем, и в огне не горим! — в тон ей ответил Виктор.
Кто-то из девчат крикнул:
— Куда ты, Оксана?
— На кудыкину гору! — озорно отозвалась та и махнула рукой парням:— Давайте к дубу. Там наши рыбалят.
Виктор направил лодку в ту сторону, куда указала Оксана.
«А она красивая», — подумал он. Вскоре лодка подплыла к дубу, под которым казаки ловили рыбу баграми.
— Вот хорошо, что вы подоспели, — сказал Бороду-ля. — Тут пропасть рыбы! Гляньте, сколько мы шаранов набрали.
Григорий выпрыгнул из лодки на сушу, заглянул в яму.
Виктор снял с себя сапоги, подсучил штанины, побрел по воде. Оксана, не выходя из лодки, наблюдала за рыболовами... Потом глаза ее, как бы невзначай, остановились на Андрее, и взоры их встретились. Она улыбнулась, показала ему кончик языка и, взяв ков-шик, начала выплескивать воду из лодки.
По дамбе скакал всадник. Это был Корягин. Подъехав к дубу, он осадил коня, выпростал ногу из стремени, спешился и накинул повод на луку.
— Как ловля? — спросил он.
— Удачная, держа в руках шарана, ответил Виктор. — Видали, какой!
— Хорош! — улыбнулся Корягин. — И много таких?
— Порядком, — бросив шарана в яму, сказал Виктор и снова побрел в лужу.
Председатель покосился в сторону Бородули и Матяша, сел на коня и поскакал в лес.
«А Виктор, видимо, не зря в ЧОН не пишется, — подумал он. — Окрутили его куркули!»
— Носит тут... — провожая его глазами, проворчал Бородуля.
— Ничего, — стиснув зубы, процедил Андрей. — Пановать долго не будет.

* * *
Пригибаясь под ветками размашистых дубов, Корягин скакал по лесу, потом вдруг остановился, посмотрел из-под руки (его ослепляло солнце) и помчался к группе станичников-бедняков, тоже ловивших рыбу. Земля между лужами была топкой. Из-под ног коня летели ошметки грязи. Корягин уже не замечал ветвей, хлеставших его, и насупленно поглядывал на богатеев, встречавшихся на пути. Сердце его свирепело, в голове во-рошилось:
«Взять бы да завязать всю эту свору в тугой узел! Но почему-то нельзя. А какой толк от этих гадов? Мешают на каждом шагу!..» Богатеи также со злобой поглядывали на него, платили ему той же монетой. Корягин догадывался, о чем они шептались, повторял мыс-ленно: «Давить, давить надо все это отребье!.. Никому не давать спуску». Резко повернув за калиновый куст, он остановил коня, снял фуражку и крикнул:
— Здравствуйте, товарищи!
Бедняки разогнули голые загорелые спины, поздоровались с председателем. Корягин спешился, привязал коня к дереву. К нему подбежал курчавый, шустрый парнишка, потрепал скакуна по крутой шее и произнес восхищенно:
— Кристалл... Ух и умница ж! Я ездил на нем. Корягин весело прищурился.
— Ездил, говоришь?
— Ишо как! — Парнишка горделиво откинул голову назад, и его смуглое лицо озарилось улыбкой. — Купал в Кубани...
— Значит, нравится конь? — спросил Корягин.
— Очень! — вздохнул мечтательно юнец и, шмыгнув курносым носом, смущенно взглянул на председателя. — Как у вас насчет курева, дядя Петро?
— Имеется. — Может, дадите закурить?
— А не рановато тебе, хлопец, куревом заниматься?
— Нет, я уже давно смолю.
Корягин достал из кармана трубку, набил ее махоркой и передал кисет парнишке.
— А бумажки?
— И бумагу дам, — сказал председатель и, расстегнув полевую сумку, вынул газету. — Только ты, товарищ Вьюн, рви краешек, эта газета мне нужна.
Слово «товарищ», обращенное как к равному, приятно пощекотало самолюбие юнца. Широко улыбнувшись, Вьюн оторвал уголок газеты, свернул цигарку и важно задымил махоркой.
— А ну, станичники„давайте на перекур! — крикнул Корягин, присаживаясь под старым явором.
Из лужи вышли Градовы — отец и сын. За ними потянулись остальные.
Корягин положил руку на плечо Вьюна.
— Ну, как живешь, Демка?
— Неважно, дядя Петро,— грустно отозвался юнец.— Сирота ж я... Хотел было в батраки пойти — не вышло.
— Это ж почему?
— Не берут. Говорят: даром только хлеб буду есть.
— Вот как! — удивился Корягин.
— Да... Годов вроде и не мало... А ростом не вышел и слабомощный я, худой, захарчеванный. На днях прихожу к Пятнице, а он эдак подергал меня за ремешок и говорит: «Э, хлопец, что же ты такой квелый? На тебе и штаны не держатся. Мне нужон работник здоровый, сильный». Я и подался домой.
— Сколько ж тебе годов?
— Семнадцатый пошел.
А родители где? — спросил Корягин. От тифа померли в Таманской армии при отступлении, — ответил Вьюн. — В песках астраханских.
— А ты где был тогда?
— С ними... с батьком и матерью, — сказал Вьюн.— Тоже лежал в тифу, но выдулся. Ой, голодали мы! Зима была шальная, а мы все босые, раздетые... Помню, задержался наш обоз в каком-то селе. И вот слышу, кто-то поет;
Вдоль да по речке, Вдоль да по Казанке Сизый селезень плывет...
У Вьюна навернулись слезы.
— Я подумал... — вытерев тылом ладони глаза и шмыгнув носом, продолжал он. — И с чего человек веселится? А пел он дюже хорошо... Обернулся я на голос да и обмер. Вижу, голый человек на реке, на льду. Стоит и эдак сподниками машет. Пригляделся к нему, а то мой батько. Начал я кликать всех на помощь. Люди набежали к нему. В горячке он был. Увидел нас, упал на спину, головой об лед... Задрожал и помер...
Иван Градов и сын его Леонид прекратили возиться со своей рыбой, заинтересовались разговором...
Вьюн потупил голову, затоптал цигарку и, смахнув рукой слезу, повисшую на реснице, проговорил чуть слышно:
— Поховал я его в селе... А потом и мать... упокоилась по дороге...
— У тебя был старший брат. Где он? — спросил Корягин, взволнованный рассказом Вьюна.
— В восемнадцатом Покровский расстрелял, — вздохнул парнишка.
— Зверюга был этот Покровский! — не умолчал Иван Градов.
— А вы, дядя Петро, где были в гражданскую? — полюбопытствовал Леонид.
— Вначале в отряде Кочубея, а потом в XI Красной армии, — ответил Корягин и снова обратился к Вьюну:— С кем же ты живешь?
— Один я, как палец, — вздохнул парнишка. Корягин сел на корчу, задумался... На душе тяжелым камнем легло прошлое, представились страшные картины зверств, которые не раз приходилось видеть ему в кубанских станицах после освобождения их от белогвардейцев... Он пососал потухшую трубку, выбил из нее пепел. Молчал... Слева от него, на бугре, расположились молодицы, девушки и вдова Белозерова с дочерью; справа — Леонид с двумя парнями. Вьюн, понурив голову, стоял у явора. Мужчины легли на зеленой траве у тальника.
— Тут все больше молодежь, — наконец проговорил Корягин, окидывая взглядом собравшихся. — Так что разговор о комсомоле будет в самый раз.
Парни и девушки переглянулись, притихли.
— Почему бы вам, Леонид, Демка и Клава, не организовать ячейку, а? — спросил Корягин. — В других станицах и хуторах есть комсомольцы, а у нас до сих пор
нет...
— А я читала в газете, как комсомольцы одного хутора вышли на субботник и мельницу поправили, — отозвалась зардевшаяся Клава, и в ее светящихся васильковых глазах блеснула улыбка. — Вот бы и нам гуртом взяться...
— Правильно говоришь! — подхватил Корягин и, достав «Красное знамя» из полевой сумки, прочел в ней статью о комсомольском субботнике.
— Видали, как! — Леонид подмигнул друзьям.
— А разве у нас в станице мало такой работы? — спросил Корягин. — Да непочатый край! Война немало беды наделала, и нам пора браться за дело.
— Что и говорить, работы хватит, — сказала Клава.
— Ну... что решим? — обратился Корягин к притихшей молодежи.
— Я — за комсомол! — отозвался Леонид. — Только бы собрать хлопцев и девчат.
— Вот и собирайте, — сказал Корягин.
— А как вы? — ища поддержки, обратился Леонид к своим товарищам.
Разгорелся жаркий спор о комсомоле, и лишь один Вьюн молчал. Молчал потому, что не понимал значения слова «комсомол», хотя хорошо знал, что эта молодежная организация близка ему по духу...
— А ты, Демка, что скажешь? — неожиданно обратился к нему Леонид.
— Я? — Вьюн растерянно оглянулся по сторонам.— Я тоже «за». Но... само слово «комсомол» — никак! Что бы это значило? Как его надо понимать?
Снова поднялся шум.
— Чего вы, хлопцы, смеетесь? — обиделся Вьюн.— Неграмотный я. Может быть, мне давно это слово запало в душу, а вот ясности нету.
— Теперь много всяких слов непонятных, — вставила курносая дивчина, сидевшая рядом с Клавой. — Таких, как империялизма и социализм.
— Эх ты, «империялизма»! — бросил с усмешкой Вьюн. — Я и то слова эти знаю. Ишо в Таманской слыхал.
— Что ж это за слова? — подзадорил его Леонид.— Может, объяснишь?
Вьюн горделиво взглянул на Корягина, потом на
Ивана Градова, внимательно слушавших разговор, шмыгнул носом и наморщив лоб, ответил:
— Империализм — это богатеи и бедные, а социализм — это когда не будет ни богатеев, ни бедных. Что, не так?
— А кто ж будет тогда? — спросила Фекла Белозерова. — Безлюдье, чи шо?
Вьюн набрал побольше воздуха и разом выдохнул:
— А безлюдья тогда не будет никакого! Люди промеж себя будут равные, как родные братья. Во!
— Ничего не скажешь, в самую точку попал, — похвалил его Корягин. — А про комсомол мы тебе сейчас растолкуем. — Он скользнул прищуренными глазами по сидящим. — Ну, так кто объяснит Вьюну, что такое комсомол?
— Я! — вызвался Леонид и, поднявшись, сказал торжественно: — Комсомол — это коммунистический союз молодежи, верный помощник большевистской партии.
— Понял теперь? — обратился Корягин к Вьюну.
— Понял! — улыбнулся парнишка. — Все ясно. И ежели что, то первого меня в комсомол пишите.
— Дядя Петро, а когда нам в ревком прийти насчет ячейки? — спросил Леонид.
— Да хоть завтра, — ответил Корягин. — А для начала, ну вроде первого задания, поручаю вам привести в порядок братскую могилу, что на церковной площади. Совсем она запустела, разрушилась, а в ней ведь наши братья, отцы, матери, которые отдали свою жизнь за то, чтобы нам жилось лучше.
— Сделаем! — дружно пообещали парни и девушки. Фекла Белозерова вспомнила о погибшем муже, заплакала. Клава обняла ее, прижалась щекой к щеке.
— Успокойтесь, мамо! Не плачьте!
Корягин простился со станичниками, сел на коня и, слегка стегнув его плетью, поехал в сторону дамбы.
— Этот не такой, как был Мартын Гречка, — одобрительно кивнул Иван Градов.
— Наш.
Вьюн долго глядел из-под руки вслед председателю и, когда тот скрылся за деревьями, подумал: «Таким и мой батько был бы теперь!..»

VIII

Корягин выехал на дамбу, погнал коня в намет. Переехав мост, он увидел плотников, работавших за околицей у ветряка. В улице верхом на каурой лошади ему попался навстречу Ропот, широкоплечий мужчина лет сорока, с мускулистыми дюжими руками. Выбритое лицо его было покрыто густой сеткой красных прожилок.
— А я хотел к тебе заглянуть, Логгин Прокофьевич, — придерживая Кристалла, сказал Корягин.— Куда путь держишь?
— На атаманово подворье, — ответил Ропот, поднимая по своей привычке глаза кверху. — Решил сарай посмотреть: может быть, на ремонт школы пригодится.
— Это к Прасолу?
— К нему. Он же с Деникиным убег. Вот.
— А рабочих подыскал?
— Из-за энтого дело не станет.
Ропот вытер рукавом рубашки пот с лица.
— Сегодня вечером потолкуем о школе, — сказал: Корягин.
— Добре, Петр Владиславович, — молвил Ропот,, забирая повод в руки.
— Примем решение, — добавил председатель и, взяв, в шенкеля коня, поскакал в центр станицы.

* * *
Стемнело. Лаврентий ходил по берегу Кубани и уже давно дожидался сына с рыбалки. Рука его не была забинтована и не лежала на перевязи, как раньше. Он по возможности старался двигать ею, развивал поврежденные мышцы и сухожилия. Глаза то и дело устремлялись, вперед, но, кроме темноты, нигде ничего не было видно.
Из-за леса выплыла огромная луна, засияла на темном небе. Чешуйчатая зыбь реки покрылась серебристыми бликами, и, казалось, вода сама излучала холодный искрившийся свет.
Издали донесся глухой стук весел об уключины. Сквозь синий сумрак Лаврентий увидел на реке лодку с рыболовами.
Вскоре Виктор причалил к берегу. Григорий вскинул свою кошелку с рыбой на спину, поднялся наверх. Левицкие тоже взяли корзину, наполненную доверху шаранами, выбрались на кручу, сели у обрыва.
— Опять у нас дома свара, — пожаловался Лаврентий. — Грызут меня, как ржа железо. А за что? Невричаю. Рана под дужкой опять разнылась. Никакой моготы нет.
Виктор молча искоса поглядывал на отца.
— Не понимаю, ничего не понимаю, откуда на мою голову вся эта кутерьма, — вздохнул Лаврентий.
— Сами ж и виноваты! — бросил Виктор. Лаврентий вытаращил на него глаза.
— В чем же моя вина?
— Не якшайтесь с Бородулей и крестным! — выпалил Виктор. — Они вас до добра не доведут!..
Лаврентий встал.
— Значит, и ты супротив батька? — спросил он обиженно. — За кого ж ты меня считаешь? Без головы я, по-твоему?
— Не любите вы, когда вам правду в глаза говорят, — корил его Виктор. — И маманя, и дедушка не хотят, чтобы вы с ними знались.
— Ну, хватит учить меня, сопляк! — с сердцем прервал его Лаврентий. — Бери корзину!
До самого дома шли молча. Лаврентий страшно обиделся, что сын не поддержал его, не защитил от нападок матери и деда, а стал на их сторону, высказал свое отрицательное отношение к Молчуну и Бородуле. А больше всего волновало то, что в семье не стали почитать его, как почитали раньше, в мирное время. Теперь он как бы отходил на задний план — в доме подчинялись только дедушке, старику Наумычу: слово его было законом для всех. Лаврентий не хотел смириться с этим, и его раздирало болезненное самолюбие, душил гнев...
Виктор тоже был охвачен тревожными мыслями. Ему не хотелось обижать отца, которого любил и ценил с малолетства, но и против деда не шел, тем более, что считал его безукоризненно честным и справедливым, прислушивался к его мнению, даже подражал ему во всем.
В кухне собрались к ужину. Лаврентий сидел за столом злой, ел неохотно, ни на кого не глядел. Дед покашливал, нервно щипал усы, бороду, кряхтел и, наконец, не выдержав, сказал наставительно:
— Ты, Лавруха, как хочешь, а я умный даю тебе совет: не встревай в эту кашу. Мне все видно. Уж я, как говорится, в людях живал, свету видал, топор на ноги обувал, топорищем подпоясывался.
Лаврентий недовольно наморщил лоб, скривил губы.
— Никуда я не встреваю, папаша! Это дело еще такое. Ничего точного нет. Разговоры да и только.
— И все ж лучше держись в стороне от них, — повторил Наумыч.
— Я и так держусь, — буркнул Лаврентий. Виктор с матерью, поглядывая то на одного, то на другого, следили за напряженным разговором.
— Знаешь, земля слухом полнится, — продолжал Наумыч. — Там аукнется, а здесь откликнется. Вот дошли сюда вести про бандитов в Царицынской даче, и тут дерьмо зашевелилось. Ты не думай, что Молчун зря приходил к тебе голову морочить. Не водись с ним — потом пожалеешь, беды не оберешься.
Лаврентий досадливо махнул рукой, закрылся в великой хате и, раздевшись, лег в постель. Виктор зажег лампу в спальне и увлекся чтением. Мать убрала посуду со стола, принялась вязать чулок. Наумыч собирался чинить упряжь.
Тоненькая книжка в мягком красном переплете сразу же завладела вниманием Виктора. Он читал, перелистывал ее, подолгу сидел с задумчивыми глазами, затем снова склонялся над отдельными страницами... Мать украдкой поглядывала на него в чуть приоткрытую дверь, и ей казалось, что лицо сына как-то изменилось в эти минуты. Она еще никогда не видела, чтобы он читал так увлеченно. И у нее невольно возникло желание узнать, что же это за книга, над которой так можно убиваться, мучить себя. Наконец, не устояв против соблаз-на, она подошла к сыну, положила руку на его плечо и ласково спросила:
— Что читаешь, сынок?
Виктор поднял на нее усталые глаза, сказал:
— Ленина, маманя.
Ленина? — с испугом переспросила она. — Про что же в ней?
Про бедняков, про жизнь бедняцкую. А-а, — протянула мать, потом вошла в великую хату, взволнованно шепнула мужу: — Ты не спишь, Лавро?
Нет, — выпростав руки из-под головы и повернувшись на бок, отозвался Лаврентий в темноте. — А что? Мать наклонилась над его ухом.
— Витя Ленина читает.
В дверь заглянул Наумыч, обратился к снохе:
— Параско, ты не брала... — потом он сплюнул с досады, махнул рукой: — Они ось лежат на окне, и кисет, и люлька. А я думал...
Лаврентий приподнялся на локоть, переспросил:
— Какого Ленина?
— Да ты что? Не знаешь Ленина? — шепнула Прасковья, направляясь в кухню.
— Погодь, куда ты? — остановил ее Лаврентии.
— Это тот, что дал всем буржуям по морде?
— А то какой же! — сказала Прасковья, заглянула в .дверь и, увидев, что свекор набивает люльку табаком, вернулась и снова припала к мужу: — Книгу его где-то достал.
— А... так, так, — проговорил Лаврентий. — Значит, и к нам пожаловал этот человек. Не ждали.
— Про бедный народ пишет, — пояснила Прасковья. Лаврентий сбросил с себя одеяло, хотел было пойти к сыну, но Прасковья удержала его.
— Чего всполошился? — шепнула она. — Завтра все узнаем.
Лаврентий почесал затылок и снова зарылся под одеяло... Мысли его теперь пошли в другом направлении.
«Ленина читает, — пронеслось у него в голове. — И где же он взял его? С кем-то, стало быть, знается». Он снова заложил руки под подушку и начал глядеть в темноту на потолок.
Прасковья сняла с себя верхнее и легла рядом с мужем.
— Такого с ним еще не было, — сказала она.
— Чего там, — отозвался Лаврентий. — Книгами он давно занимается, набивает себе голову.
— Про что же там еще, в книге той? — Прасковья повернулась к нему лицом. — Интересно бы послухать.
— Как? — Лаврентий остановил на ней вопросительный взгляд. — Говоришь, послухать бы?
— Да, про бедняков.
— Стало быть, и тебе этот человек влез в душу, замурдовал голову?
— Все про него говорят, — вздохнула Прасковья.
— Ну, спи, спи, Паша, — толкнул ее в бок Лаврентий. — Квит речам всяким.
Наступила тишина. Наумыч сложил в угол починенные хомуты и постромки и тут же улегся на своей кровати, пыхая люлькой и покашливая. Из спальни Виктора полосой в дверь на земляной пол кухни падал свет от лампы. Лаврентий невольно глядел на него и, смыкая отяжелевшие веки, постепенно засыпал...
Утром, когда он проснулся, около него жены уже не было. Она выгоняла коров в стадо. На толоке с нею повстречалась Молчуниха — супруга Федота Давидовича, — сказала:
— Ну что, Мироновна, теперь ты, небось, Лавруху приборкаешь как следовает: больше не пустишь блукать по белу свету.
— А он нигде и не блукал, Меланья Аристарховна,— ответила Мироновна несколько натянуто. — Почему вы такого дурного мнения о нем?
— Да я рази что? — Меланья Аристарховна смущенно пожала плечами. — Так просто... Он же то у белых, то у красных скитался как неприкаянный.
Мироновна ничего ей не сказала, вернулась домой.
Наумыч уже чистил конюшню, порался около лошадей. Люлька дымилась у него в зубах. Мироновна подошла к перевернутой бочке у сенец, взяла подойник с парным молоком, направилась в хату.
Лаврентий еще лежал на кровати, но глаза его были открыты, неподвижно глядели на потолок. Виктор читал почти до трех часов ночи и теперь, свернувшись калачиком, спал крепким сном. Мироновна заглянула к нему, принялась цедить молоко... Кошка Дымка, мурлыча, терлась около ее ног. Мироновна налила в черепушку молока, поставила на пол. Дымка с жадностью принялась лакать.
Лаврентий показался в дверях и, застегивая медные пуговицы на гимнастерке, бросил косой взгляд на сына. Виктор лежал уже лицом вверх и снова держал перед глазами книгу в красном переплете... Лаврентий подошел к нему.
— Что это ты спозаранку за книгу взялся?
Виктор сел на кровати, потянулся, ответил:
— Это Ленин, батя. Вам бы надо почитать.
Не люблю я этим делом заниматься, — сказал Лаврентий.
— Вот и зря! — бросил укоризненно Виктор.
— А что там? — полюбопытствовал Лаврентий.
На пороге остановилась и Мироновна, вытирая фартуком мокрые руки и с любопытством поглядывая на сына. Виктор, не поднимаясь с кровати, начал читать вслух:
— «Советское правительство должно немедленно объявить частную собственность па помещичьи земли отмененную без выкупа и передать эти земли в заведование крестьянских комитетов, впредь до разрешения Учредительного собрания». Слышите, батя?
— Про то мы уже слыхали, — сказал угрюмо Лаврентий.
— «В заведование тех же крестьянских комитетов, — продолжал читать Виктор, — должен быть передан и помещичий инвентарь с тем, чтобы он предоставлялся безусловно в первую голову и бесплатно для пользования беднейших крестьян». Вот как!
— Еще что? — недовольно спросил Лаврентий.
Виктор прочитал страницу, другую... Лаврентий поглядел на него исподлобья и, не дожидаясь, пока он закончит чтение, кивнул жене, и они вышли из хаты.
Виктор оделся, умылся. Остановясь посреди двора, он поискал деда глазами, но нигде его не было видно. Лишь отец и мать на огороде копали молодую картошку, собирали огурцы и помидоры.
А в саду в это время, припадая на протез, шел по аллее к берегу Кубани Наумыч. За ним бежала спущенная на ночь с цепи Жучка, но, увидев Виктора, отстала от деда и вернулась во двор.
Наумыч остановился у крутого берега реки, с сердцем размахнулся и швырнул кисет и люльку с обрыва в бузину.
— Летите, бисови души! — вырвалось у него с хрипотой в голосе. — Зелье проклятое! Задушило вчистую!
Он сел на кучу старого щебня и долго глядел туда, куда бросил свое курево.
Незаметно подошел Виктор, спросил:
— Что вы здесь сидите, дедусь?
Наумыч положил руку на голову подбежавшей к нему Жучки, буркнул:
— Где хочу, там и сижу.
Виктор опустился на кирпичи, положил руки на колени, сказал:
— Давайте закурим. Я уже не курю! — сердито бросил Наумыч. — Вон там все — и кисет, и люлька. — Он указал на бузину, поросшую кустарником под крутым обрывистым берегом Кубани. — Всю ночь бухикал.
— А-а... — протянул Виктор. — Давно бы так. А то мучаете себя табаком.
— Будь он неладен! — махнул рукой Наумыч. — И
тот табак, и та люлька. Грудь так набил кашлем.
Оба потупили головы, замолкли.

IX

У братской могилы, на церковной площади, собралась шумная молодежь. Все были с лопатами, топорами, молотками и пилами...
Вскоре пришли сюда Корягин и Гуня.
— Думаем снести эту загородку, — обратился к ним Леонид Градов, — и сделать заборчик, а на могилу насыпать земли побольше и обложить кирпичами.
— Обелиск тоже надо сложить из камня и побелить известью, — посоветовал Корягин.
— Не мешало б железную ограду сюда, — сказал Гуня.— И суриком покрасить.
— Это было бы здорово, дядя Степа! — широко улыбнулся Вьюн.
— А где ее взять? — спросил Леонид. — У нас нет.
— Сходите к Пятнице, — указал в сторону Гуня. — У него под сараем такие решетки сложены. Попросите, может, даст.
— Дядя Петро, можно? — обратился Леонид к Коря гину.
— Попробуйте, — председатель пожал плечами. — Спрос не ударит в нос.
— Куда там!— Клава Белозерова сделала безнадежный жест. — Это такой скупердяй, среди зимы снегу не выпросишь!
Тогда через квартальный комитет подействуйте на него, — сказал Корягин. — Норкин вам поможет. — Ой, и лютовать же будет Пятница! — воскликнул Вьюн с улыбкой на лице и слегка согнул ноги в коленях.
— Пусть лютует! — Клава вдруг насупила брови. — Наши отцы головы на фронте положили, а мы с ним о заборе будем толковать.
Леонид распределил работу, а сам с Клавой и Вьюном пошел к Пятнице.
Гуня широкими шагами зашагал по площади.
— Ты смотри, Харитонович, — крикнул ему вслед Корягин, — послезавтра ветряк должен быть готовым!
— Можешь не сумлеваться, — ответил Гуня, не останавливаясь.
Через площадь тянулся обоз с лесом. Впереди верхом на лошади ехал Ропот. Увидев Корягииа, шедшего к ревкому, он пустился галопом, поравнялся с ним.
— Лес к школе гоним, — подкатывая глаза кверху, доложил Ропот.
— Хорошо, хорошо, — отозвался Корягин. — Значит, школа будет отремонтирована.

* * *
По набережной улице, набожно склонив головы, медленно шли монахини. За ними двигалась подвода. У калитки одного двора Христовы невесты замешкались, увидев хозяина, поклонились ему.
— Жертвуйте на монастырь, что милость ваша, — пропищала низенькая полнотелая монахиня.
К забору подошел Пила, приземистый казак со светло-русой бородой. На нем широкие шаровары, холщовая вышитая рубашка, сапоги гармошкой. Сняв шапку, ок поздоровался с желанными гостьями.
— Чего ж вы на улице остановились?
— Мы на минутку к тебе, Софрон Исаакович, — басовито проговорила рябая, востроносая монахиня.
— Заходите, заходите, — радушно пригласил Пила. — Освятите своими стопами мои двор.
Монахини перекрестились.
— А это что у вас? — указала полнотелая! на подводы с мешками, стоявшие у амбара.
— Разверстку готовим, — скривился Пила. — Триста пудов наложили, анафемы.
— Истинно, анафемы! — подхватила третья, пухлощекая монахиня.
В передней они поспешно осенили себя крестами, поздоровались с женой Пилы и двумя его сыновьями.
— Сюда, сюда, матушки, — засуетилась хозяйка. — В эту комнату проходите.
Монахини одна за другой последовали в зал, уселись под образами. Полнотелая уставилась колючим взглядом на хозяина, спросила: С кем ты, Софрон Исаакович, с богом или с не-христями?
С богом, матушка, только с богом! — перекрестился Пила.
— Кланяется тебе мать игуменья и велела про отряд напомнить, — сказала та же монахиня.
— Знаю, — сказал Пила. — Бородуля меня предупредил.
— Что же передать матушке игуменье?
— Сынов обязательно пошлю... А ежели дело обернется успешно, то и сам сидеть дома не буду.
— Наши-то пойдут, а другие как? — обеспокоенно вмешалась в разговор хозяйка.
— Пойдут и другие, — убежденно пробасила рябая монахиня. — Все, у кого мы побывали, откликнулись на божий зов.
— Ну что ж, за мной дело не станет, — решительно заявил Пила. — Завтра же пошлю в монастырь сынов с оружием.
— Мы уже договорились с Данилкой Конотоповым, — отозвался из кухни старший сын и прислонился к косяку двери.
Пухлощекая монахиня перекрестила его, сказала:
— Сразу видно, что в тебе горит казачья кровь. Да благословит тебя всевышний, раб божий.
— Аминь, — пропела басом рябая монахиня, поднимаясь со стула. — Пойдемте, сестрицы.
Пила приказал сыновьям положить на подводу два мешка пшеницы.

* * *
Обширный угловой двор Пятницы обнесен высоким сплошным дощатым забором, застроен амбарами, сараями, клунями. Фруктовый сад прилегает к берегу Кубани.
Леонид Градов, Клава Белозерова и Демка Вьюн остановились у запертой калитки, постучали в нее. Во дворе разноголосо залаяли собаки. Клава заглянула в Щель забора, увидела бегущего к калитке белоголового мальчугана лет десяти, одетого в белую рубашку, черные штаны и хромовые сапоги.
Лязгнула щеколда, и калитка со скрипом отворилась. Отогнав собак, на улицу вышел малец, надул губы:
— Ну, чего вам?
— Батько дома?
— Дома. А зачем вам?
— Борода скоро вырастет, если все будешь знать, — Леонид смерил его взглядом. — Зови отца.
Малец хлопнул калиткой и убежал. Собаки снова залаяли, но уже не так озлобленно и наконец совсем утихли.
— Ишь, хлопец-то, — заметил Леонид, — с пупка уже знает, что к чему.
Вскоре к ним вышел Пятница — здоровенный мужчина с рябым, точно вспаханным, лицом и большим животом. Он снял шапку и, вытирая платком потную лысину, спросил:
— Чего вам надо, ребята?
Леонид объяснил, зачем пришли. Пятница пожевал толстыми губами, с деланным хладнокровием произнес:
— Так... Значит, вас Корягин послал?
— Да, мы от председателя, — подтвердила Клава. Пятница немного подумал и вдруг заявил:
— Что ж, берите, если для такого дела. Сколько звеньев нужно на ограду?
— Не знаю, — Леонид пожал плечами и удивленно переглянулся со своими товарищами.
— Какой величины звено, — шмыгнув носом, сказал Вьюн. — Надо поглядеть.
— Хорошо, — кивнул Пятница. — Пойдемте со мной.
Вошли во двор. Собаки опять залаяли, но хозяин погрозил им, и они, поджав хвосты, забились под амбары, угомонились.
— Так вам и подводы нужны? — буркнул Пятница.
— Ежли дадите, не откажемся, — сказал Вьюн, еще больше поражаясь столь неожиданной сговорчивостью богатея.
— Ач, какой ты лысый! — Пятница бросил на него косой взгляд н махнул рукой: — Ладно, что с вами поделаешь.
Пройдя к сложенным в штабеля звеньям ограды, Вьюн воскликнул от радости:
— Вот это здорово! Ограда теперь будет у нас на славу!
— Таких решеток надо штук двадцать, — прикинув в уме размеры ограды, проговорил Леонид.
— Ну что ж, — пробормотал Пятница, — берите да знайте мою доброту. А то так... Налетели эту ночь из ревкома и давай шуметь, что я хлеб на ссыпку не везу. В станице ж почти еще никто не вывозил, а мне попало первому.
— Председатель квартального комитета был у вас? —
Леонид заглянул ему в глаза.
— Без Норкина нигде вода не освятится, — глухо прохрипел Пятница и, окликнув батрака, велел ему заложить лошадей в две брички и подогнать к звеньям.
Через несколько минут тяжело груженные подводы выехали со двора и двинулись к площади.
Пятница проводил их хмурыми глазами и, когда они скрылись за углом, плюнул, чертыхнулся и принялся закрывать ворота.
В это время у его двора остановилась подвода с мешками, сопровождаемая тремя монахинями.
— Здравствуй, Тихон Силыч, — пропищала низенькая полнотелая монахиня. — Пожертвуй хлеба насущного на монастырь.
— Да не оскудеет рука дающего! — сипло добавила пухлощекая монахиня.
Из-за угла неожиданно вынырнул Норкин. Увидев монахинь, подошел к ним.
— Подаяния собираете? — строго спросил он. — А разрешение от ревкома на это имеете?
Монахини смутились. Пухлощекая замигала глазами, ответила:
— Для подаяния, раб божий, никакого разрешения не требуется. Так ведется исстари.
— Я тебе не раб божий! — оборвал ее Норкин. — Без ведома ревкома нечего хлеб тут собирать. Следуйте за мной!
Норкин привел задержанных в ревком.
В кабинете за столом сидели Корягин и Ропот.
— Вот — не сеют, не жнут, а хлеб двумя руками гребут, — указал Норкин на монахинь, остановившихся У порога. — В моем квартале мешками подаяния собирают!
Корягин вышел из-за стола и, остановившись перед задержанными, сказал:
— Последний раз предупреждаю. Хватит заниматься незаконными поборами. Мешки с зерном сейчас же сгрузите у нас во дворе и немедля убирайтесь восвояси. Ясно?
— Да как же нам жить без подаяний? — пробасил; рябая монахиня.
— Работать надо! — бросил Ропот, поднимая глаз;, кверху. — Или на божий харч переходить!
— Нам можно идти? — поклонилась пухлощекая монахиня.
— Идите! — махнул рукой Корягин. Монахини гуськом выскользнули из кабинета.
— Пойди, Василий, распорядись там, — сказал Корягин Норкину. — Хлеб сдай кладовщику и проследи, чтобы ни одного мешка не вывезли из станицы... эти сестры.
Норкин ушел.
— Сегодня вечером, Прокофьевич, надо устроить облаву в станице и монастыре. Проверить всех подозрительных лиц, чем они занимаются. Пойдут все три отделения ЧОНа.

X

Было уже около десяти часов вечера. Игуменья нервно расхаживала по келье, накуренной душистой монашенкой, и все еще не могла прийти в себя после того, как узнала о происшествии в станице. Для успокоения сердца приняла капли, но и они не помогали.
Свечи в жирандоли догорали. Сев в кресло, игуменья начала листать старый журнал «Паломник», однако мрачные мысли не покидали ее. Она захлопнула журнал, шагнула к высокому зеркалу, взглянула на свое отражение.
В саду хрустнула ветка, и кто-то прошмыгнул миме открытого окна. Игуменья вздрогнула и вскоре увидела в дверях мать Сергию, которая ездила со специальным заданием в Спасо-Преображенский монастырь.
— Уже вернулась? — удивилась игуменья. Монахиня низко поклонилась, протянула ей письмо:
— Это от генерала, матушка. Об остальном доложу после. Устала я с дороги. — Она снова отвесила поклон и вышла.
Игуменья вскрыла конверт, вынула из него записку, прочла:
«Дорогая Вера Аркадьевна, в скором времени побываю у Вас в монастыре.
1920 г. Ваш А. Хвостиков».
Игуменья поднесла записку к свече. Бумага вспыхнула, легким пеплом посыпалась на пол. Игуменья еще сильнее разволновалась. Несколько раз опускалась в кресло, поднимала молящие глаза на икону...
Тишину нарушило монотонное тиканье стенных часов. Луна висела над куполами молчаливой церкви, бросала холодные лучи сквозь листву деревьев на окна, изрябив бликами паркет в келье.
А тем временем к монастырской ограде верхом на лошадях бесшумно подъехали чоновцы. Окружили корпус монашеских келий.
Корягин и Градов поднялись на крыльцо, постучали: в дверь. Никто не отозвался.
— Кто там? — перегибаясь через решетчатую загородку открытого высокого окна колокольни, спросил Мирон, ночной монастырский сторож.
— Сойди вниз, — отозвался Корягин.
Услышав разговор, игуменья открыла дверь и впустила незваных гостей в коридор, освещенный сальными свечами.
— Мы должны проверить ваших людей, — объявил Корягин.
— По какому случаю? — спросила игуменья, с трудом сохраняя внешнее спокойствие.
— Такая наша обязанность, — ответил Корягин.
— Что ж, проверяйте, — пожала плечами игуменья. В сопровождении матери Сергии чоновцы заходили в каждую келью, внимательно присматривались к монахиням, которые пугливо глядели на них, кутали свои лица в черные платки.
В келье матери Иоанны Градов увидел несколько монахинь, одетых в широкополые мантии. Они стояли у стены, скрестив на груди руки. Тусклый свет лампады падал на их застывшие лица, полуприкрытые куколями. В полумраке все они походили друг на друга.
Градов мельком взглянул на них, вышел из кельи.
Окончив проверку келий, Корягин с бойцами направился по длинному, узкому коридору монашеского корпуса. Игуменья проводила его на крыльцо, сказала:
— Спасибо, Петр Владиславович, что вы и нас не позабыли. Сейчас опасное время: того и гляди разбойники нагрянут. Говорят же, что недавно в Спасо-Пре-ображенском Сентийском монастыре злодеи потребовали от матушки Раисы тысячу рублей золотом. Несколько недель сентийские карачаи охраняли обитель. Злодеи явились, но только выпустили ночью воду из хранилища у верхнего храма, а грабить не решились. — Помолчав, она добавила: — Ходят слухи, что и у нас на Царицынской даче какой-то подозрительный отряд организовался. Того и гляди явится.
Корягин искоса взглянул на нее и, ничего не сказав, сошел с чоновцами со ступенек вниз. Сев на коней, отряд поскакал в станицу.
Игуменья поспешила в келью матери Иоанны. Там ее уже ждали монахини.
— Где они? — спросила мать Сергия.
— Упаси, господи, вернутся еще! — крестилась мать Иоанна.
Монахини опустились на колени и, кладя на себя широкие кресты, отвешивали поклон за поклоном.
Лишь одна монахиня стояла без движения. Мать Иоанна прикрыла дверь кельи и успокоительно сказала:
— Не волнуйтесь, Кирилл Семенович. Они, пожалуй, теперь не вернутся.
Набабов шевельнулся, дрожащими руками начал снимать с себя мантию.
— Бла... благодарю вас, мать Иоанна, за находчивость, — проговорил он, заикаясь. — Если б не вы, то пожалуй...
Игуменья послала мать Сергию к Мирону с повелением, чтобы тот всю ночь хорошо сторожил двор, ходил вдоль ограды и в случае чего немедленно дал сигнал Мать Сергия низко поклонилась и вышла.

* * *
Приближаясь к Кубани, Корягин при тусклом свете луны заметил на мосту какую-то подводу. Он осадил коня и подал знак бойцам остановиться. Градов задержал отделение в тени ветвистых деревьев. Присмотреншись, Корягин увидел на возу человека, который что-то сбрасывал в воду.
— За мной! — скомандовал председатель и, выхватив из кобуры наган, помчался по дамбе.
Чоновцы поскакали вслед за ним. Минуту спустя они окружили подводу, на которой лежали туго набитые мешки...
— Ты что делаешь, собачий сын?! — узнав Пилу, закричал на него Корягин. Пила выпустил из рук мешок, и зерно посыпалось на мост.
— Хлеб губит! — крикнул Градов. — Вот гадина!
Пила понурил обнаженную лохматую голову, затравленно ворочал глазами.
Вишь, язык-то отняло с переляку, — бросил кто-то из чоновцев.
Корягин прыгнул на арбу и рванул Пилу к себе так, что у того рубашка затрещала.
— Так-то ты, собака, продразверстку выполняешь? — задыхаясь от гнева, глухо проговорил он. — Ну, погоди, вражина! — И указал наганом в сторону станицы: — Трогай, прямо к ревкому.
Пила взял вожжи, стегнул лошадей. Корягин вскочил на коня и вместе с чоновцами двинулся за подводой.
На церковной площади им повстречался Гуня с группой бывших партизан.
— Ну как дела, Харитонович? — спросил Корягин.
— Только что Хмару накрыли, — угрюмо ответил Гуня. — Пшеницу жег в яме.
— А мы Пилу на мосту схватили, — сообщил Корягин. — Хлеб в воду высыпал. Похоже, договорились.
— Круче с ними надо! — заметил Градов.
— Строго-настрого треба упредить богатеев о выполнении разверстки, — Гуня приподнял руку, — прижать как следовает эту нечисть. У меня в квартале хлеб сдает только один Бородуля.
— По дымку Хмару выведали, — добавил рослый чоновец. — Идем по улице, когда слышим дух паленого зерна. Нюх и привел.
— Заходим в сарай, а он, паскуда, — возмущался Гуня, — сидит перед закрытой ямой и пшеницу палит.
— И много спалил?
— Да пудов двадцать.
— Куда ж вы его?
— В ревком спровадили, — ответил Гуня. — В подвале закрыли.
— Ну и Пилу туда же, в компанию к нему! — распорядился Корягин.
В ревкоме его уже ждали Ропот и Норкин.
Козелков зажег висячую лампу в кабинете председателя. Корягин уселся на свое место, поднял глаза навошедших следом за ним товарищей.
— А у вас какие результаты?
— Задержали двух незнакомых людей из станины Григориполисской,— доложил Ропот, подкатывая под лоб глаза.
— У кого?
— Одного у Волохова, а другого у Вакулы, — ответил Ропот. — Говорят, что гостить к ним приехали. А у меня подозрение, коли б не подвох какой. Вот. Я и шил задержать их. Проверить надо. Может, они из Царицынской дачи бандой засланы.
— Так... — задумчиво протянул Корягнн. — А с продразверсткой как?
— Один Молчун без супротивления возит, а остальные только обещают.
Корягин взглянул на Норкина.
— А у тебя, Василий?
— Сегодня днем возил Пятница, — доложил тот. А вечером повез и Козюпа. Других я твердо предупредил.
— Давайте Пилу сюда, — распорядился Корягин. Вскоре задержанный в сопровождении Градова вошел в кабинет, скользнул глазами по ревкомовцам.
— Сколько хлеба вывез на ссыпку? — спросил его Корягин.
Пила, потупив голову, молчал.
— Ну! — прикрикнул Корягин. — Отвечай, собака!
— Не успел еще, — буркнул Пила.
— А в Кубань высыпать успел? — стукнул Корягин кулаком по столу.
Пила глядел на него из-под нахмуренных бровей.
— Мой хлеб, что хочу, то и делаю с ним. Корягин выскочил из-за стола, схватил кулака за грудь и с ненавистью заглянул ему в лицо:
— Ты что, гад? Хочешь, чтобы я из тебя требуху вытряхнул? Буржуйская твоя морда. Хлеб твой! Нет, он наш, потому что вырастили его батраки. Такие же, как и я был в прошлом. А ты мироед. — Он снова сел за стол, махнул рукой: — Уведите его! Хай трошки посидит в погребе. Потом мы с ним еще потолкуем.
Допрос арестованных продолжался почти до рассвета. Приезжих из Григориполисской пришлось отпустить, так как не удалось установить их причастность к какой-либо контрреволюционной организации, да и при обыске у них ничего подозрительного не обнаружили.
Пилу и Хмару после вторичного допроса Корягин направил под конвоем следственным органам в Кавказскую. — За Волоховым и Вакулой приглядывай, Прокофьевич, — предупредил он Ропота. — Может, к ним еще прибудут какие-нибудь «гости».

* * *
По всей станице горланили петухи, но еще нигде ни одного человека не было видно. То там, то здесь из темных дворов, окутанных хлопьями промозглого тумана, доносился лай встревоженных собак, изредка раздавалось блеяние овец, тяжелый кашель коров и фырканье лошадей.
Корягин в задумчивости шел вдоль плетней и заборов. Злоба теперь душила его еще сильнее, и он уже рассуждал вслух:
«Ишь ты! Не трожь меня. А мы зазря никого и не трогаем. Но с такими, как вы, нянькаться не будем. До-разу порешим всех, да и вся недолга. — Он поскреб затылок и, не замечая, какой миновал квартал, шел некоторое время с потупленной головой, потом снова заго-ворил: — Подумаешь... Велик верблюд, да и на нем воду возят... К ногтю бы все это собачье отродье — и точка!»
Наконец подошел к своему двору, постоял минуту у калитки, затем, поднявшись на крыльцо, постучал в дверь.
Через некоторое время на пороге в полутьме показалась жена — невысокая, лет тридцати пяти белокурая женщина, одетая в нательную рубашку и белую исподницу.
Не зажигая света, Корягин в кухне снял с себя полевую сумку, вместе с фуражкой повесил на вешалку, переступил порог боковой комнаты. Жена почувствовала по его шагам, резким движениям, что он был не в духе, следом за ним внесла лампу, поставила на стол, за-стланный льняной скатертью.
— Петя, есть будешь? — глядя ему в лицо тревожными глазами, заботливо спросила она.
— Нет, не хочу, — покачал головой Корягин, заглядывая в кроватку, где спал его трехлетний сынишка. Вынув из кобуры наган, он положил его на тумбочку, разделся, повесил в гардероб брюки и гимнастерку, пожаловался: — Устал я дюже, Еля. Аж на душе муторно.
Сунув наган себе под подушку, он лег на кровать, прикрылся до пояса легким одеялом. Глаза его невольно остановились на букете пышных красных пионов, стоявших в кувшине на угольнике. Рядом, вверху на простенке, висели две большие фотокарточки отца и матери жены, умерших еще в дореволюционное время. Окна были завешены гардинами, на подоконниках стояли цветы в горшках.
Елена поправила головку спящего сына, погасила свет и тоже легла.
Сон быстро начал одолевать их. Но в это время в комнате явственно послышался какой-то шорох. Елена неожиданно вздрогнула и открыла глаза.
— Что с тобой, Еля? — обеспокоенно взглянул на нее Корягин.
— Ой, сердце зашлось! — воскликнула она, приложив руку к груди. — Ты слышишь? Что-то шелестит.
— Да то цветы твои осыпаются, — засмеялся Корягин. — Пугливая ты стала.
— Время такое, — вздохнула Елена, все еще чувствуя, как трепещет ее сердце. — Всего боюсь. Когда тебя долго нет по ночам, места себе не нахожу.
— Такая работа моя, — сказал Корягин и, заложив руки под голову, пошутил: — Беспокойного мужа выбрала себе и сама покой потеряла.
— Боюсь я за тебя, Петя, очень боюсь, — прошептала Елена и прижалась щекой к его плечу.
Корягин обнял ее и, глядя в темноту, сказал:
— Да, гадов хоть отбавляй.
— А я что тебе говорила? — Елена приподнялась на локоть. — Тут кругом офицерье, кулаки. Им Советская власть костью поперек горла стала.
— Вот и надо кончать с этой сволочью! — бросил Корягин. — А мы цацкаемся с недобитками!
— Не горячись, — сказала Елена. — Тебя ж предупреждали в отделе.
— Плевать сверху всегда легче, — буркнул Корягин, — а попробуй-ка снизу. Не по душе мне все эти предупреждения. Понимаешь? Простору нету. — Он заворочался, словно на иголках, выдохнул: — Эх, бывало, на фронте! Там врага не щадили, а тут то и дело сдерживай себя, жди указаний.
Елена знала крутой нрав мужа и боялась за него.
— И все же будь осторожен, Петя, — попросила она.
— Не волнуйся, Еля, — ответил он успокоительно, — Я все понимаю. За гражданскую войну научился подчиняться, уважать дисциплину.

XI

В предутренней мгле звездное небо то очищалось, то снова заволакивалось сплошными мрачными тучами. Вдали, разрезая саблевидными молниями иссиня-черный небосклон, бухал трескучий гром. Порывистый ветер морщил темную воду реки, гнал зыбкие волны против течения, яростно кидая их на песчаный берег. Глухо шумел и стонал закубанский лес...
— Господи! — крестились старухи. — Пошли дождик на наши поля.
— Что-то грозится, а толку мало, — говорили бабы, собираясь группами у заборов.
Галина Калита созывала птицу и швыряла ей из подола пшеничные отходы. В посветлевшем воздухе над двором кружились голуби. Хлопая крыльями, они стаей сели на замшелую камышовую кровлю хаты, затем поодиночке начали слетать к зерну...
На северном небосклоне из-под сизого облака черным рукавом спускалась к земле синяя полоса...
— То-то у людей счастье, — указывая на нее, огорченно вздыхала Денисовна.
— А у нас будто заколдованное место, — сокрушалась Фекла Белозерова.
В церкви шло богослужение, хотя большинство краснодольцев толпилось около ревкома, с нетерпением ожидало начала митинга.
У братской могилы, обсаженной цветами, похаживали станичники. Они заглядывали через железную ограду, на увенчанный красной звездой белый каменный обелиск. На одной его стороне были высечены слова:
«Вечная память борцам, отдавшим жизнь за народное дело».
На противоположной значилось: .
«Здесь покоится прах героев, боровшихся за новый строй, имя которому социализм».
Внизу дата: «17/Ш 1920 г.» На плоскостях обелиска перечислялись имена станичников, погибших при освобождении Краснодольской от деникинцев.
На ограду склонились Калита, Градов, а затем подошел и Ропот с двумя казаками.
— Вишь, как украсили могилу, — сказал один из стариков.
— Что, нравится, папаша? — спросил Ропот.
— Доброе дело, оно завсегда нравится, — ответил старик.
К братской могиле подходили все новые и новые люди. Пришел сюда и Леонид Градов с Демкой Вьюном послушать, что говорят об их вчерашней работе.
Подул суховей, набежал горячей волной на станину. Поднялась желтая пыль, и небо окрасилось в зловещим цвет. Направляясь от братской могилы к крыльцу ревкомовского здания, где толпился народ, Ропот замети. Лаврентия Левицкого, шедшего вместе с Федотом Молчуном.
— Здорово, Лавро! — Ропот поднял руку. — Давно я с тобою видался. Вот.
— Да, времени прошло много, — косясь на Молчуна, ответил Лаврентий. — Кажись, ще с восемнадцатого.
— Ты у кого воевал? — поинтересовался Ропот. Лаврентий, не ожидая такого вопроса, смущенно опустил глаза, пожал плечами.
— Как тебе сказать, Прокофьевич... Последнее время был на польском фронте, у Буденного.
— Я сам почти весь девятнадцатый прослужил у него, — сказал Ропот, подкатывая глаза.
— А под Киевом ранили, пришел домой, — поглядывая на собеседника, нахмурился Лаврентий.
— Куда ж тебя?
— Под дужку клюнуло, — указал Лаврентий на левое плечо.
— Мослак не задело?
— Нет, мякиш только пробило. Уже все зажило. Ропот кинул окурок, поскреб подбородок.
— Помню, — начал он скороговоркой, — отпустил меня Семен Михайлович на побывку и самолично написал такую бумагу, с которой никто не имел права задержать меня. Прибыл я, значит, в Харьков на станцию, чтобы оттуда ехать домой, а там поезд какого-то важного начальника: от преда Реввоенсовета, что ль. А в вагон меня не пущают. Подхожу к военному, мол, так и так: мне домой надобно. Показываю ему бумагу. А он ни в какую и слушать меня не хочет. «Это, — говорит, поезд не для вашего брата». Меня так и въело, кольнуло под самую ложечку. Не вытерпел я такой безобразии да за петельки его. А живец-то у меня добрый был. Тут из вагонов на наш гвалт высыпали военные. Самый старший проверил мои документы да и посадил, как графа. Вот.
— Бывали и у пас такие куплеты, — с важностью сказал Лаврентий. — Робеть там нельзя, а то курица обидит.
Из-за угла вынырнул юродивый, который был накануне в монастыре. За ним гурьбой бежали ребятишки и громко кричали:
— Лука, затанцюй, шось дамо!
Лаврентий поглядел на них из-под руки, промолвил:
— Ач ребятенки за дураком как быстрятся...
Лука хлопал в ладоши, отплясывал трепака на пыльной дороге. Мальчишки потешались над ним, бросали в него камнями. Лука сердился, гонялся за ними.
— Зачем божьего человека обижаете? — пригрозил малышам отец Валерьян, поп станичной церкви, который только что отслужил заутреню. — Грех вам будет.
— Накажи, накажи их, отец! — раздался трубный голос юродивого.
Вьюн подозрительно уставился на пришельца. С одной стороны, ему бросились в глаза рубища этого божьего человека, а с другой — выхоленное лицо и руки.
— Чего ты? — спросил у него Леонид.
— Какой-то он подозрительный, — сказал Вьюн. Клава Белозерова так же с опаской взглянула на Луку, которого продолжали преследовать мальчуганы.
— Клава, Клава! — неожиданно окликнул ее кто-то. Клава остановилась. К ней подбежала высокая, статная девушка с длинными черными косами.
Ой, Аминет! — радостно вскричала Клава и бросилась ей на шею. — Знаешь, сегодня у нас после митинга будут комсомол организовывать.
Знаю, — протянула Аминет, одобрительно мотая головой. — Я затем сюда и приехала...
Два милиционера вынесли на высокое крыльцо ревкома стол, накрыли его красным полотнищем.
В дверях показались Корягин, председатель коммуны Доронин. За ними семенил Козелков. Заняли места у стола. Станичники все еще продолжали шуметь и волноваться. Корягин, открыв митинг, сказал:
— Товарищи, тише! Прошу внимания.
Площадь постепенно успокаивалась. Корягин шарил по ней прищуренными глазами, а когда совсем стало тихо, продолжал:
— На Советскую Россию, как вы уже знаете, товарищи краснодольцы, зараз слову напала вся мировая гидра, каковая притаилась среди нас после ее всеобщего разгрому в девятнадцатом году, и каковая находится за границей, хочет задушить руками панской Польши молодую нашу республику, потопить нас в море крови! Особливо эта заваруха чувствуется у нас на Кубани, куды бежала со всей России в первые дни революции вся буржуазная контра, свила тут себе осиное гнездо, притихла поперву, схоронила свое жало, приняла этакую мирную личину, покедова набирала силу, а сейчас опять подняла голову, распущает свой яд промеж нас и заражает им честных казаков, воротит их не в ту сторону, куды надобно. У нас, большевиков, это называется контрреволюцией, за каковую мы ставим к стенке! А иначе как же? Гидра эта нас не милует. Потому и мы с тех же соображениев с нею не нянькаемся. Вы поглядите, каковой только нету на Кубани швали, и с нею нам, товарищи краснодольцы, надо вести сурьезную борьбу. Наши лютые враги, буржуи Америки, Англии, Франции, засылают сюды свое оружие, чтобы помочь контрреволюции сломить молодую советскую страну. Но мы с вами должны твердо стоять на своем посту, блюсти как зеницу ока то, что мы завоевали своей кровушкой, головами миллионов своих отцов и братьев, и точка!
Потом он заговорил о задачах ревкома, о том, что продразверстка краснодольцами выполняется плохо: хлеба вывезено только на пятнадцать процентов.
Виктор Левицкий, прислонившись к ограде, внимательно слушал Корягина. Мысли его были напряжены до предела. Невольно в памяти вставали слова деда: «Примыкай к тому, на чьей стороне правда».
Но вот председатель ревкома умолк.
На крыльцо поднялся старик в заплатанной черкеске и постолах. Над площадью тотчас улегся поднявшийся говорок. Обнажив седую голову, старик взмахнул шапкой.
— Братцы, Корягин кажет правду! — хрипло проговорил он. — Наши богатеи не хотят по-доброму сдавать хлеб. А хлеб этот край нужен голодным рабочим и Красной Армии. И задержка его — дело плохое, никуда не годится. У таких, как Молчун, Пятница, Бородуля, амбары трещат от хлеба, а люди в городах пухнут с голоду. Вот про шо я кажу!
И что ты,- старый хрыч, мелешь? — шикнули на него из толпы.
— Молчун и Бородуля возят хлеб!
— А Пятница и ограду дал для братской могилы!
Старик задержался на ступеньках, и глаза его налились гневом.
— Возят, говоришь? — сердито переспросил он. — Очи нам замазать хотят!
На крыльцо взбежал казак-фронтовик, одетый в синюю рубашку и белые полотняные штаны. Широко расставив тонкие ноги в изношенных сапогах, он снял треух и, мельком взглянув на сидящих за столом, крикнул в толпу:
— Вот что, граждане, я вам скажу! Вы сами хорошо помните восемнадцатый год, когда мы, фронтовики, возвращались домой и разъясняли народу большевистскую правду. Многие тогда нас встречали в штыки, со злобой, поднимали супротивление. Бывало и такое: встретит батько сына на пороге и спрашивает: «Ты за кого?» Ежели сын отвечал — за большевиков, то батько гнал его вон из дому, как лютого врага. Теперь иное время. Нас, тех что за большевиков, куда больше. И мы в силе помочь рабочему люду, который терпит большую нужду в хлебе. Вы только гляньте на любого богатея, на этих кровососов, как они пузы понаели! — И, указав на Пятницу, продолжал горячо: — Этот паук добряком, милым человеком прикинулся. Но на самом деле — это наш враг! И нам цацкаться с ним негоже. Не для того мы воевали и клали свои головы, чтобы мироеды по старинке душили нас, сидели на наших горбах и кровя сосали из наших жил! — Обернувшись к Корягину, он решительно бросил: — Нечего, председатель, богатеев упрашивать!
Фронтовик медленно сошел вниз, а на его место стремительно взбежал Вьюн, увидел массу людей, перед которыми впервые в жизни отважился держать речь, смутился и некоторое время глядел на толпу вытаращенными глазами.. Гусочка превратился в вопросительный знак и, не спуская с паренька насмешливого взгляда, хихикнул:
— Тоже мне оратель!
— Давай говори, Демка! — ободряюще крикнул Леонид.
Вьюн подался вперед, набравшись наконец решимости, сказал звонким, срывающимся тенорком:
— Товарищи! Я вот тоже был на фронте! Вместе с Таманской все астраханские пески прошел, поховал там батька и матерь. А теперь, что ж, по-вашему, я должен без куска хлеба жить? Сунулся надысь к Пятнице наниматься, а он меня, как маломощного, в шею. А почему я худой да тощий? Да потому, что вырос под огнем.
— Ты здря не болтай, хлопче! — перебил его Гусочка.
— Не гавкай, гусь лапчатый! — махнув рукой, огрызнулся Вьюн. — До тебя мы ешо доберемся!
Толпа громко заржала. Гусочка передернул плечами, пробормотал удивленно:
— Отака жужжальница! Оратель выискался. Легше на поворотах.
— Я все хочу по порядку, — продолжал Вьюн и указал на Аминет пальцем: — Вот она вместе со мной воевала! Мы ее в астраханских песках подобрали, на снегу, меж Черным Рынком и Лагалью. С голоду помирала. А потом ешо каким бойцом стала! В атаки супротив белых ходила с нами. Спрашиваю: чем же богатеи занимались в ту пору, а? Одни дома сидели да на беде людской наживились, другие с беляками супротив Советов шли. А теперь мы к ним с поклоном: Христа ради, мол, дайте нам кусок хлеба на пропитание. Где же тут правда, то-варищи? — Он проскрежетал зубами, выдохнул: — Как были они кровососами, так и остались!
Толпа одобрительно загудела.
— Вот тебе и Демка! — шепнул Доронин на ухо Корягину.
Кто-то из богачей бросил:
— Слазь, молокосос!
Вьюн резко обернулся на голос.
— Что, Перетятько, не нравится моя реча? Ты ж первейший мироед у нас в станице! Вот тебя и берет за живое.
— Ты гля, завзятый какой! — буркнул Гусочка, — Ач, вылез на ряску.
— Цыц, Иван Герасимович! — строго предупредил его Матяш.
А Вьюн потрясал кулаком: — Не верьте богатеям, товарищи, таким, как вон тот, курощуп! — И он снова ткнул пальцем в Гусочку.— Остроголовый черт!
В толпе опять грохнул смех, волной прокатился по площади. А когда наступила тишина, Вьюн выкрикнул с задором:
— Правильно сказал дядько фронтовик! Надо немедля забрать хлеб у мироедов и отдать его рабочему люду!
Он проворно спрыгнул с крыльца и побежал к товарищам. Те окружили его плотным кольцом, пожимали руку. А Леонид, потрепав по костлявому плечу, с улыбкой воскликнул:
— Молодец, Демушка! Добре ты богатеев труханул.
— А чего им в зубы глядеть,— ответил Вьюн, поводя черными возбужденными глазами.
Не скрывая своего любопытства, Виктор Левицкий указал на Аминет, спросил у парнишки:
— Так ты с этой дивчиной вместе на фронте был? Вьюн шмыгнул носом, зачастил:
— Понимаешь, мы с батькой ехали по заснеженному полю. Когда видим, сбочь дороги лежит убитая лошадь, а рядышком, подле нее, что-то шевелится в сугробе. Батько и кажет мне: «А ну-ка, сынок, проверь, что там». Я прибег туда. — Он кивнул на Аминет: — Увидел ее. Ела мерзлую конятину. Ноги тряпками замотаны, губы пухлые, а одета в рваную юбчонку да ватник.
Виктор взглянул на Аминет, и ему показалось, что в ней есть что-то особенное, чего не было у других девушек, стоящих с нею рядом.
— А где же ее родители? — поинтересовался он. — Белые захватили их в обозе беженцев и на виду у отряда, который успел перебраться вброд через реку, повесили. Ой, что там, на другом берегу, делалось!
К столу неторопливо поднялся Гуня. Разгладив вислые усы и заложив руки за спину, он сказал густым басом:
— Товарищи краснодольцы! Наши враги не спят ни тут в России, ни за границей. Они хотят захватить богатства Кавказа, а потом прибрать к рукам всю нашу страну. Не допустим этого, товарищи! Прежде всего, нам надо за эту неделю сполна выполнить продразверстку по станице. Ну, а ежели кто пойдет наперекор, с тем круто поступим, как того заслужили Пила и Хмара. И пущай тогда на себя пеняют срывщики продразверстки.
Виктор прислушивался к веским словам председателя квартального комитета и мысленно рассуждал:
«Правильно. Богатеям, конечно, не нравится, что у них отняли власть».
Юродивый, запахнувши полы рваного армяка и скрестив босые ноги, стал у ограды, не спуская глаз с крыльца, где выступали станичники.
Корягин дал слово председателю коммуны. Доронин встал, вышел из-за стола и, выждав, пока установится, тишина, сказал негромко, но внушительно:
— Товарищи казаки и казачки, иногородние! Провокаторы делают все, чтобы вызвать смуту в наших городах и селах. Белогвардейские агенты распускают слухи, что наше правительство решило силой согнать трудовой люд в коммуны. Все, мол, будут есть из одного котла, одинаково одеваться, и в коммуне, дескать, жить припеваючи будут только лодыри. Это, товарищи, ложь вражеских прихвостней.
Люди внимательно слушали председателя коммуны.
— Мы теперь все равны! — едко бросил Матяш оратору.
Доронин взглянул на него, по своей привычке сунул руку за борт пиджака.
— Да... Мы живем пока по старинке, в одиночку, — продолжал он спокойно. — Но вы, конечно, все помните пословицу: одна головня в печи гаснет, а две и в поле курятся. Советская власть отобрала у помещиков землю, инвентарь и передала в руки бедняков. У нас в коммуне сейчас есть косилки, плуги, бороны, сеялки, молотилка и тягловая сила. Косовицу и молотьбу хлеба закончим в две-три недели.
Гусочка поскреб затылок и, тяжело вздохнув, со злобой шепнул соседу:
— Це такий, шо уканюка1.
Калита пошарил глазами вокруг себя, спросил у Градова:
— Ну, а ты, Иван, пойдешь в коммунию?
— Обязательно! — оскликнул тот. — Хватит лямку тянуть. Не зря же воевали за эту жизню. Так чего теперь думать.
Калита расправил пальцами усы, рассудительно проговорил:

______________________________
* Уканюкать — уговорить.

— Оно конечно. Все испытывай, но хорошего держись, то и проче. Однако я спрошу у своей старухи: как она — так и я.
Лаврентий подмигнул им лукавыми глазами, с веселой улыбкой спросил:
— Цеб-то, в коммунию думаете писаться?
— Тебе-то что: живешь — не тужишь, — ответил Градов. — Можно и подождать, а наше дело бедняцкое.
— Об чем речь, — усмехнулся Лаврентий. — Живу слава богу, не жалуюсь: и в батраках не хожу, и в богатых не числюсь, в долги не лезу — своим обхожусь.
— Ну и живи, как знаешь! — отрезал Градов. — А у меня одна дорога — с коммуной. Скажи, Трофимович, правду я кажу или как по-твоему?
Калита, не желая дальше вести разговор на эту тему (он заметил, что Федот Молчун искоса поглядывал на него), пожал плечами, отвернулся.
— Пишись, Филиппович! — одобрительно заметил подошедший Ропот. — Коммуна, она — мать бедняков. Вот.
— Ото ж и я так думаю. — улыбнулся Градов.
— Ты же председатель квартального комитета, можно сказать, начальство, а то в рядовые попадешь, — насмешливо уколол его Лаврентий.
— Не твоего ума дело, — разозлился Градов. Немного помедлив, он шагнул к крыльцу, попросил Козелкова записать и его в коммуну. Тот взглянул на него через роговую оправу очков, наклонился над столом, и перо проскрипело по бумаге...

XII

Митинг окончился. Корягин сел на загородку крыльца и, набивая махоркой трубку, подозрительно посматривал на юродивого. Подозвав к себе Норкина, он распорядился установить надзор за незнакомцем.
Норкин взял с собой двух милиционеров и вышел со двора.
Краснодольцы покидали церковную площадь, вереницами тянулись в широкие улицы. Всеуничтожающий суховей поднимал густую пыль по станице, продолжал свирепствовать.
Виктор шел домой с отцом и дедом. Внезапно раздался крик, затем один за другим захлопали револьверные выстрелы. Народ шарахнулся в стороны. Заголосили бабы, ребятишки. Началась паника.
— А чертовщина какая зачалась! — сказал Лаврентий, почесывая затылок.
— Наверное, Матяш, — проговорил Виктор. — Он все заедался, доказывал фронтовикам, что скорее у него на ладонях шерсть вырастет, чем они построят Советскую власть.
— Ошалел этот Матяш от злости, — негодующе заметил Наумыч.
Со двора ревкома выскочили чоновцы, бросились за сыновьями Пилы и Хмары, которых уже преследовали милиционеры. За Матяшом гнались Демка Вьюн, Леонид Градов и еще два бывших партизана, палили в воздух из наганов.
Козелков снял очки, внимательно наблюдая с крыльца за происходящим. Лаврентий мельком взглянул на него, сокрушенно покачал головой:
— Дописался писаришка...
— Кто? — спросил Виктор, шаря встревоженными глазами по площади, охваченной паникой.
— Да этот, Козелков, — сказал Лаврентий и опять уставился на убегающего Матяша.
— Знову заваруха началась, — сокрушенно выдохнул Наумыч.
Сыновья Пилы и Хмары наконец были схвачены и обезоружены. Юродивый бросился в толпу и быстро затерялся в суматохе.
Матяш перемахнул через плетень и прянул в густой сад... . .
Аминет и Клава принесли раненого чоновца к ревкому. Сюда же пригнали и пойманных.
Ропот смерил бандитов свирепым взглядом, бросил:
— Стервецы!
Леонид подбежал к Корягину и, с трудом переведя дыхание, доложил:
— Дядя Петро, Матяша не поймали, скрылся.
— Эх, вы! — мотнул головой Корягин.
— Рази в такой толкотне поймаешь, — смущенно протянул Вьюн. — Ежели б никто не мешал.
— То-то, — с улыбкой подмигнул Корягин. — Хвать быка за рога — ан рассоха в руках.
— Хитрый он, собака, — оправдывался Леонид. — Юркнул в сад и как сквозь землю провалился.
— Этот Матяш, видно, стреляная птица, — подчеркнул Доронин. — Да, опростоволосились мы с этой контрой, — сказал Корягин, поднимаясь на крыльцо.
В тот же день он отдал приказ, чтобы все станичники в течение двадцати четырех часов сдали в ревком огнестрельное и холодное оружие.

* * *

Вечером в кабинет вошли Гуня и Ропот, устало сели на стулья. Корякин поднял на них глаза:
— Опять неудача?
— Да нет, вроде ничего, — сняв бриль и вытерев пот со лба, с улыбкой ответил Гуня. — Пятьдесят подвод как из пушки! Две тысячи пудов уже на ссыпке.
— Вот как, — удивился Корягин. — Это здорово! Значит, митинг добре тряхнул. — Он перевел взгляд на Ропота. — А у тебя как, Прокофьевич?
— Тоже кое-что есть, — ответил тот. — Восемьсот пудов пшенички уже поехали.
Корягин одобрительно кивнул головой.
— Хорошо. Выходит, с богатеями нянькаться не надо.
Вошел Доронин, присел у стола. А за ним вбежал запыхавшийся Градов.
— Что у тебя, Филиппович, не пожар ли? — Корягин удивленно посмотрел на него.
— Хуже! — переведя дух, Градов взмахнул рукой и обратился к Доронину: — Федотович, выручай из беды. Треклята баба из дому гонит.
— За какие же это грехи? — тая улыбку, спросил Доронин.
— Клянет, что в коммуну записался, — затараторил Градов, не замечая сына, только что вошедшего в кабинет. — Закончил я с хлопцами обход дворов в своем квартале, отослал подводы с хлебом на ссыпку и домой подался. Прихожу, значит, и докладываю ей чин по чи-ну, как положено: мол, так и так, дескать, в коммуну записался. А она, иродова баба, сразу меня в оборот, будто с цепи сорвалась. «Вот я тебе покажу коммуну, барбос стодиявольский!» Да как хряпнет каталкой меня по потылице, аж полымя в очах пыхнуло! А в голове точь-в-точь перезвоны после великодня. Вот глядите, какие увечья нанесла мне вражья баба. — И он начал оказывать товарищам свои шишки.
Леонид прыснул от смеха и нырнул за дверь. А старик Градов, кряхтя и потирая затылок, продолжал:
— Так что выручайте, люди добрые. Пойдемте к ней.
— Негоже, Филиппович, так в панику вдаваться, — шутливо-назидательно сказал Доронин. — Вы же фронтовик бывший и к тому же председатель квартального комитета. Нужно держать себя на высоте.
Градов развел руками.
— Что с нею поделаешь, Федотович? Она у меня часом как скаженная бывает.
Все улыбнулись. Корягин набил трубку табаком, опустил свернутую бумажку в стекло лампы и, прикурив, сказал:
— Поможем в этом деле, — и, мигнув Доронину, спросил: — Как с продразверсткой в твоем квартале?
— Полторы тысячи пудов отправил, — доложил Градов. — Самых упорных обломал, а вот с бабой своей никак не справляюсь.
— Выручим, Филиппович. — Выходя из-за стола, Корягин обернулся к Доронину: — Пойдем, Павел Федотович, упрашивать норовистую.

* * *
Из-за темного закубанского леса выплыла запоздалая луна. По улицам двигались подводы, нагруженные зерном, скакали верховые чоновцы, проходили небольшими группами ночные облавы.
В ревкоме только что закончилось собрание молодежи. Парни и девушки шумно расходились по домам.
Клава пригласила Аминет к себе. В тесной комнатушке зажгли каганец. Его трепетный огонек излучал какой-то ласковый, мягкий свет.
Аминет сняла платок, взглянула в старенькое блеклое зеркало, висевшее на стене, и, поправив длинные косы и воротничок на белой кофточке, с улыбкой сказала:
— Очень хорошо, Клава, что тебя выбрали секретарем.
— Лучше было бы Леню Градова. Он больше учился.
— Это ничего, — протянула Аминет. — Не святые горшки лепят.
— И все же боязно, — призналась Клава. В комнату вошла ее мать. — О, у нас гостья! — приветливо улыбнулась она.
— Отдел поручил ей организовать у нас комсомол.
— Я Слыхала, — ответила мать и, помолчав, сказала: — Значит, будете жить по-новому, не так, как мы жили.

* * *
Едва загорелось утро, как Клава и Аминет вышли из хаты и торопливо зашагали по улице. Над станицей уже висел утренний гомон.
Возле двора Гиревого, залитого лучами восходящего солнца, собиралась молодежь. В соседнем дворе, вокруг восстанавливаемой школы лежал строительный лес, взятый у кулаков, песок, высились штабеля кирпича.
У школы Клаву и Аминет встретил Вьюн. Он не без гордости указал на двух парней, стоявших с Леонидом Градовым.
— Вот, пришли к нам.
Через площадь шагал Корягин, дымя трубкой. Веселая молодежь обступила его, и он, отпирая калитку двора Гиревого, воскликнул:
— О вас тут много уже собралось!
В нежилом доме пахло резкой затхлостью. Девчата раскрыли окна, и в комнаты хлынул свежий воздух.
— Тут и располагайтесь, — повел рукой Корягин. — Устраивайтесь по своему усмотрению.
— А если вернется Гиревой? — спросила Клава.
— Не вернется, — сказал Корякин. — Он с Деникиным отчалил в заграничные края.
Аминет подняла крышку пианино, стоявшего в зале, и осторожно прикоснулась пальцем к клавишу. Одинокая струна вздрогнула, весело зазвучала, и дом, казалось, сразу ожил, наполнился счастьем.

XIII

У Бородули шло тайное совещание. Хозяин сообщил собравшимся, что Козелков уведомил его о решении Ревкома арестовать в станице ряд богатых казаков.
Гусочка вытянул длинную шею, спросил: А про меня ничего не говорил?
— Нет, Иван Герасимович, не говорил, — помотал головой Бородуля.
Гусочку бросило в пот. Он вытер тылом ладони испарину на лбу, заерзал на стуле и снова уставился на Бородулю:
— Когда ж арестовывать собираются?
— Сегодня ночью, — ответил тот. — Вам всем надо уйти из дому.
— Эге-ге, господа казаки, — окончательно обескуражился Гусочка. — Ето дело гнилой зайчатинкой пахнет. Вы-то могёте и убечь. А мне как быть? Я в своем хозяйстве один работник.
— И чего ты растревожился, Иван Герасимович? — оборвал его Молчун. — Тебе можно и дома сидеть. Кому ты нужен?
— А ты думаешь, Корягин здря взял всех офицеров на учет? — повысил голос Гусочка. — Нас в первую голову заберут!
— Не пужайся, — умиротворяюще прибавил Молчун. — Какой ты офицер? У тебя ни вида, ни особливого чина.
— Ну, как же, Федот Давидович, — не согласился с ним Гусочка. — Цеб-то я, ничего не понимаю. Из чинов меня не выкинешь. Офицер я самой царской выучки.
— Пустяшный, — махнул рукой Молчун. — Всего-навсего унтеришка. Это не то, что я — сотник или, — он указал на Бородулю, — Игнат Власьевич — есаул.
— Большевикам все едино, — дельно рассудил Гусочка, — шо унтер, шо есаул.
От лампады, теплившейся перед иконами, лился тускло-грязноватый свет, и лица заговорщиков еле можно было различить в полутьме.
Во дворе на часах похаживал старик Бородуля. За ним бегала цепная собака, гремя протянутой через весь двор проволокой.
У калитки кто-то остановился. Собака рванулась, залаяла. Старик поспешил к воротам, узнал отца Валерьяна. Тот перекрестился, прошептал:
— Господи Иисусе! — И заглянул в лицо: — А, это вы, Влас Пантелеймонович.
— Идите в дом, батюшка, — старик проводил его к парадному крыльцу.
В зале поп осенил собравшихся широким крестом, возгласил:
— Да воскреснет бог и расточатся враги его! Бородуля с укором сказал ему:
— Запаздываете, святой отец.
Поп занял свободный стул, изрек: — Суета сует и всякая суета.
Бородуля рассказал ему о решении ревкома. Отец Валерьян от неожиданности уставился на него оторопелым взглядом и в первую минуту, казалось, лишился дара речи: губы его шевелились, он хотел что-то сказать, но не мог.
— Братия, — наконец послышалось в тишине, — мы, однако ж, подвергаемся зело великой опасности. — И, сверкнув глазами, добавил: — Этот Корягин нечестивый, богомерзкий человек! Пагубно, братия, пагубно!
Бородуля откинулся на спинку кресла, сказал:
— Наши бабы пошли уже в станицу: казаков предупредят об аресте, но и матушке Анне Алексеевне не мешало бы с ними.
Отец Валерьян испуганно замахал руками:
— Что вы, Игнат Власьевич! Упаси господи! Ее никак нельзя посвящать в нашу тайну. Язык у нее вельми болтлив. Завтра же супостату все будет ведомо о нашей сокровенности. Уж тут паче дщерь вашу послать.
— Она еще безрассудная, — возразил Бородуля.
— Думаю, Даниловна и моя жинка успеют, — вставил Молчун.
Поп сложил руки на животе и, подняв глаза на иконы, прошептал:
— О, преславный угодниче, Христов Иоанне воинственниче, храбрый еси в ратех, врагов прогонитель и обидимым заступник, всем православным христианам великий заступниче и угодниче Христов, защити нас: дано бо тебе благодать от бога молиться за нас грешных, зле страждущих. Избави нас от обидящих нас, буди нам поборник крепок на вся видимыя и невидимыя враги наши.
— Вы будто отходную читаете, отец Валерьян, — заметил Бородуля. — Тут молитвами делу не поможешь.
— Не гневи бога, Игнат Власьевич, — приподняв палец, сказал поп. — Он всесилен и всемогущ.
Ето верно, — перекрестился Гусочка. — В ём вся сила. Вот токо не пойму я, отчего всевышний Корягина, етого супостата, на земле терпит.

* * *

Возвратясь домой, Гусочка остановился у база, где под открытым звездным небом лежали его коровы и жевали жвачку, окинул их взглядом, затем у конюшни прислушался к сонному похрапыванию лошадей. У курятника на мгновение задержался и, удостоверившись, что в хозяйстве ничего не случилось, поднял глаза к красно-бурой луне, повисшей на гребне камышовой половни. Зевнул и, хлопая ботами, пошел к дому, сопровождаемый преданным визгом Дурноляпа, черного лохматого пса.
Сев на ступеньку ветхого, скособоченного крыльца, он положил голову кобеля себе на колени, спросил:
— Ну, шо, дурачок? Блукаешь по чужим дворам? А подворье так, без пригляду. Заходь, бери кому чего захочется, а тебе бигма. Негоже так, Дурноляпик, негоже.
Он вспомнил, что ему надо идти в дом, поднялся и шагнул к двери, отомкнул ее, прошел в кухню, не зажигая света, разделся и лег в кровать, зарылся под одеяло.
На исходе ночи к Гусочке явилась группа чоновцев. Дурноляп высунул голову из конуры, сипло залаял и спрятался.
Руководитель облавы постучал в дверь. Никто не отозвался. Другой чоновец подергал закрытую ставню.
— Эй, хозяин, оглох, что ли? — закричал он и забарабанил прикладом винтовки в окно. — Открывай!
— Кто там? — донесся хриплый голос Гусочки.
— Выйди сюда, — сказал руководитель. — Мы из ревкома.
Послышалось щелканье запора. Скрипнула внутренняя дверь.
— Что вам от меня потребно? — спросил Гусочка, не выходя на крыльцо.
— В ревком тебя требуют! — сказал руководитель.
— Етого не будет, ночью я никуда не пойду!
— Пойдешь! Силой заставим.
— Ты меня не пужай, — огрызнулся Гусочка и снова задвинул дверной засов. — Я двор не оставлю.
— Ломай дверь, хлопцы!
В отдушину фундамента заложили палку. Раздался треск. Гусочке показалось, что лопнула дверь, и он завопил:
— Я зараз, сей менут отопру!
Звякнуло железо, и дверь отворилась. В предрассветном сумраке на пороге показался Гусочка в коротких исподниках и без рубашки. Ето ж по какому делу меня кличут? — спросил он, ежась от ночной прохлады и прищуриваясь на руководителя облавы.
— После узнаешь, — ответил тот. — Нам велено привести тебя — и баста. Собирайся быстро.
Гусочка прикинулся больным, застонал:
— Как же я дом брошу? Куры, утки, скотина. И кому ето захотелось меня видеть в такую пору?
В кухне он зажег плошку. Здесь царил полный беспорядок. На столе, покрытом черной плесенью, валялись комки сухого теста, куски черствого хлеба, белела рассыпанная мука; около стены громоздились немытые миски и ложки. У кровати, на которой лежала грязная мятая постель, находилась подстилка из телячьей невыделанной кожи. На стенах висели разные мешочки, узелки со всякими семенами. У окон, густо затканных паутиной, будто на свалке, грудились тряпки, в углу стоял сундучок, обитый в клетку полосками белой жести, рядом — сломанная скамья.
Одевшись, Гусочка потушил свет и вместе с чоновцами вышел из дома, замкнул дверь и, повесив ключ на пояс, зашагал в ревком.
— Такое тебе! — ворчал он скрипучим голосом. — Бросай хозяйство, иди черт те куда! И никто никому ничего.
У ревкома под охраной двух милиционеров стояло трое арестованных.
— Ето как же, за шо их? — спросил Гусочка, делая вид, что совсем не догадывается, куда его направляют.
— Зря не заберут, — ответил чоновец. Гусочку тоже подвели к подвалу.
— Зачем вы меня, хлопцы? — оторопело пробормотал Гусочка. — Рази ж я враг какой?
— Иди, иди, потом узнаешь,— слегка подтолкнул его в спину дежурный чоновец.
— Хлопцы, вот вам крест и святая икона! — взмолился Гусочка. — Могет быть, вы ошиблись, перепутали. Господи сусе! Невиноватый я. Пустите. Как же моя худоба?
Он не успел досказать, как за ним и другими арестованными захлопнулась подвальная дверь. Часовой взял винтовку наперевес, стал у фонаря.
В безоблачном небе высоко сиял лунный серп, и его лучи тускло озаряли станицу. Где-то лаяли собаки, перекликались петухи.
Облава остановилась. Тотчас навстречу ринулись с лаем две собаки. Кто-то из чоновцев запустил комок земли в псов, и, когда те, прошелестев бурьяном, отозвались в переулке, облава направилась к дому Древаля. Леонид Градов постучал в дверь. Из сенец донеслось:
— Кто?
— Ревкомовцы, открывайте, — ответил Леонид.
— По какому делу?
— Потом узнаете.
— А... сейчас, — протянул хозяин и затих.
Чоновцы стояли в ожидании. Вдруг из окна прогремел выстрел. Один чоновец тяжело застонал и упал на землю. Остальные в замешательстве кинулись врассыпную, но Леонид остановил их.
Из окна выскочили Древаль и его сын, бросились в сад. Чоновцы погнались за ними, открыли стрельбу. Застучав досками, бандиты перемахнули через забор. Старший успел перебежать дорогу и скрыться в темноте, однако младшего свалила пуля, и он заорал, заползал на улице. Чоновцы отыскали в вишневых зарослях его обрез, привели раненого во двор. Из дома выбежала мать задержанного. Она кричала, кидалась на чоновцев.
— Перестаньте, маманя! — задыхаясь от страха и жгучей боли в ноге, сказал сын. — Чего вы душу надрываете?
— Пустите, пустите его! — голосила Древалиха. Принесли убитого чоновца.
— Твоих рук дело! — Леонид с ненавистью заглянул бандиту в глаза. — Человека убил, гад!
— Не казака ж, — цинично выдохнул Древаль, стоная и сжимая руками простреленную ногу.
— Берите его, ребята, — распорядился Леонид. Бандит заохал еще сильнее, заскрежетал зубами.
— Не можу идти. Нога горит.
Древалиха, не переставая голосить, схватилась руками за голову и скрылась в доме. Чоновцы вывели из конюшни лошадь, запрягли. Положили на дрожки тело товарища, посадили бандита и поехали в ревком.
Леонид доложил председателю о случившемся. Корягин снял фуражку перед убитым, затем обратился к задержанному: — Это тебе так не пройдет, бандюга! Леонид ожидал распоряжения.
— Заприте его в каталажку, — приказал Корягин, вызовите фершала: пущай перевяжет ему рану.

* * *
Утром у ревкома собрались жены, матери задержанных. Не смолкали крики, плач, ругань.
На улицу вышел Корягин. Глубоко сунув руки в карманы галифе, он нахмуренно повел глазами по присмиревшей толпе. Кто-то из баб истошно заголосил:
— Бабоньки, тикайте от этого супостата! Он нас всех перестреляет!
Бабы шарахнулись в стороны, но тут же и остановились. Корягин прищурился, спокойно спросил:
— Зачем собрались?
— Выпускай наших чоловикив! — закричали женщины. — За шо безвинных в погребе замкнул?
Вперед выступила дородная Конотопиха. Подбоченясь, она злобно покачала головой.
— Эх, Петро, Петро! Мы тебя в люди вывели, человеком сделали. А ты теперь совесть свою по ветру развеял. С батьком твоим душа в душу жили, из беды всегда его выручали, никогда ни в чем не отказывали.
— Мой батько всю жизнь батрачил за шапку сухарей, смерть получил на вашей каторжной работе! — прервал ее Корягин. — Да и мне ваша работа суком выходила, все жилы выматывала.
— Кто ж виноват, что твоего батьку глинище задавило? — не унималась Конотопиха. — Не бери греха на душу, Петро! Побойся бога, ще не поздно. Не мути ты нас понапрасну. На поле работы сколько, а ты вон какую напасть учинил.
— Открывай погреб подобру-поздорову, анчихрист ты этакий! — воинственно подступала к нему приземистая казачка. — Слышишь ты, ирод?!
Корягин смерил ее острым, негодующим взглядом.
— И я подобру советую разойтись, — сказал он, едва сдерживая гнев. — Никого не выпущу, покедова не разберусь с делом.
Бабы пошумели еще немного и начали расходиться по домам.
Корягин направился в ревком.

XIV


В кабинете собрались все члены ревкома. Корягин вышел из-за стола и, не обращая внимания на возбужденно беседовавших меж собой товарищей, кинул руки за спину, несколько минут нервными шагами расхаживал у стены, потом вдруг остановился у двери, окликнул дежурного и приказал привести Древаля.
Вскоре бандит, хромая, вошел в кабинет в сопровождении чоновца, оперся рукой на спинку стула. Все остановили взгляды на арестованном. Корягин не спеша закурил трубку.
— Ну, отвечай, почему ты со своим батьком не подчинился чоновцам?
— Не подчинился — и все! — потупясь, буркнул Древаль.
— Человека зачем убил? — повысил голос Корягин.
— Не я убил, отец, с него и спрашивайте, — прохрипел арестованный.
— А почему оружие не сдали? Или, скажешь, приказ не читали?
— Батька про то спрашивайте.
— Ишь ты! — сказал Корягин, опираясь обеими руками на стол. — А старший брат твой где, в банде Хвостикова?
— Брат за брата не ответчик, — вызывающе огрызался Древаль.
— А на митинге кто выкрикивал: «Долой городовиков и их власть»? — спросил Гуня.
— То другие кричали.
— Другие? — горячился Корягин.
Вошел Леонид Градов, метнул свирепый взгляд на допрашиваемого, обратился к ревкомовцам:
— Товарищи, это он убил Лугового. Обрез мы его нашли в саду, еще горячий ствол был от выстрела.
— А чего ж ты, собачье отродье, зазря на батьку сворачиваешь? — Корягин поднял бандиту голову. — Гляди же ты на людей, чего зенки прячешь?
— За такое супротивление надо тут же гада поставить к стенке. Вот, — сказал Ропот, поднимая кверху глаза.
Древаль исподлобья взглянул на него.
— Ставьте! — бешено бросил он. — Все равно и вам,
и вашей власти долго царствовать не придется! Всех вас...
— Ты не пророчь, — оборвал его Корягин. — Нас с ног не свалишь.
— Свалим! — хрипел Древаль. — Тебя первого петля ждет.
Корягин не выдержал.
— Ах ты ж контра разэтакая! — вырвалось у него с гневом. — Загубил честного человека, да еще голос повышаешь, стерва! Да я из тебя душу вытрясу, шкуру сдеру, как с сидоровой козы!
— А я чхать на тебя хотел! — процедил сквозь зубы Древаль.
Корягин рванулся к нему, ударил кулаком по голове. Бандит стукнулся затылком об угол шкафа, но тут же выпрямился.
— Увести! — распорядился председатель. Чоновец подхватил арестованного, вывел его из кабинета.
Корягин сел на свое место, поставил локоть на стол и, подперев рукою щеку, устремил блестящие глаза в окно. Он видел, что все товарищи молча осуждали его за допущенное рукоприкладство, чувствовали себя не в своей тарелке, подавленно, и от этого нервы у него напряглись еще сильнее. Он с досадой плюнул, проговорил:
— Черт бы его взял!
— Да, драться не следовало бы, Петро, — осуждающе сказал Гуня. — Сурьезно.
Корягин, осознавая свою вину, молчал. На левой скуле вздулся сабельный рубец. Нижняя губа конвульсивно вздрагивала. Он сорвал с головы фуражку, вытер пот с лоснящегося темени и резко зашагал по кабинету.
— А я бы тоже съездил его по бандитскому рылу,— поддержал Ропот председателя!. — Так и чесались руки...
Гуня неодобрительно покачал головой.
— Нам, большевикам, не к лицу горячность. Таких, как Древаль, надо судить и пущать в расход, но без этого самого... — Он поморщил высокий загорелый лоб.— Но я не приложу ума, откуда враги узнали про наше Решение арестовать некоторых из них?
Корягин все еще находился под впечатлением допроса Древаля, сел за стол, помедлил минуту, потом сказал:
— А ведь похоже на то, что враги были предупреждены кем-то, и поэтому большинство из них бежало...
Ввели Гусочку. Лицо у него бледное, испуганное. Зеленоватые глаза беспомощно метались. Прикидываясь невинным, он пробормотал растерянно:
— Ну, как ето так, товарищи дорогие? Куры, утки, гуси... И никто никому ничего!
— Садись! — указал Корягин на стул. Гусочка сел. В глазах у него совсем потемнело.
— Мыслимое ли дело? — тяжко вздохнул он. — Хозяйство ж без присмотру.
— Фамилия? — спросил Корягин. Гусочка удивленно вскинул брови.
— Чи позабыл ты, Петр Владиславович? Гусочка я. А ежели по-правдашнему, то Игнатчук.
— Сословие?
— Казак я, казак от рождения, — Гусочка ткнул себя пальцем в грудь. — И дед был казак, и батько казак, ну и я... Та все в роду были казаки.
— Какой же ты казак? — бросил Ропот.
— Ето ты хочешь сказать о дьяке станичной церкви, каковой якобы находился в сожительстве? — скороговоркой начал Гусочка.
— Точно не знаю, но во всяком случае ты не казак, — махнул рукою Ропот. — Вот.
— А кто ж, по-твоему?
— Хамелеон ты, вот кто!
— Ето как же понимать? — часто заморгал Гусочка. — В нашем роду такой фамилии вовек не бывало.
Сдержав улыбку, Корягин поднял на него строгие глаза:
— Чин?
Гусочка глупо улыбнулся.
— Ну, ей-богу, Петр Владиславович! Ты чи смеешься надо мной, чи в самом деле? Чинов у меня никаких.
— Постой, постой, — остановил его Ропот. — Ты же унтер-офицер.
— Хиба? — притворно удивился Гусочка. — А я шось не помню про унтера. Невже я имел такой чин? Хоть убей — выскочило из головы.
— У тебя всегда выскакивает то, что тебе невыгодно, — заметил Градов, расправляя лопастую бороду на груди. — Дурачком прикидываешься.
— И не думал, — Гусочка пожал плечами. — Какой толк в ём, в дурачке том? — Кто-нибудь из родственников за границей есть? —
спросил Корягин.
— Эге ж, есть, — осклабился Гусочка. — Меньшой
брат. Черт его понес туда!
— Чем занимаетесь?
— Я?
— Да, да, вы, конечно, — повысил голос Корягин.
Гусочка снова принял Иисусов вид, и на его лице, поросшем жидкими рыжими волосами, застыла выжатая, безобидная улыбка.
— Тьфу ты! А я думал... — сказал он, потом, сложив руки на животе, взмолился: — Крест и святая икона, не ворую, Петр Владиславович! Ето на меня по злобе Фекла наговорила.
— А какие у тебя с нею счеты? Гусочка почесал затылок.
— Да, ето... знаешь... Тут дело у нас любовное. Она хотела, чтоб я женился на ей, а я не пожелал.
Ревкомовцы прыснули со смеха.
— Это что, твоя очередная сплетня, гражданин Игнатчук? — спросил Корягин. — Дичинка с начинкой?
— Да рази я позволю, товарищ председатель, — обиженно проговорил Гусочка. — Вот тебе крест и святая икона — чистую правду кажу. А Фекла брешет. Ей вот такой хлопчик не поверит.
— Я не про то спрашиваю, — остановил его Корягин. — Ты лучше расскажи нам, как ты агитировал казаков, чтобы они не вступали в ЧОН и в коммуну не шли.
Гусочка вытер подолом полотняной рубашки испарину со лба.
— Крест и святая икона, ничего не знаю! — вскрикнул он. — Не сойти мне с места, ежели кажу неправду.
— Ой ли! — покачал головой Корягин. — Так-то я твоему кресту и поверю. Нам все известно.
У Гусочки задрожали ноги, по спине заползали мурашки.
— Неправда ето! Что хотите, товарищи дорогие, а я никому ничего не казал. Мое ли дело мешаться в ваши госуарственные дела? Да рази тут моя воля?
Дай тебе волю, всех загонишь в неволю, — сказал Гуня. — Знаю тебя, хорошего. Говоришь: «Да будет твоя воля», а думаешь: «Когда б-то моя...»
— Для чего ето напрасно казать? — упирался Гусочка. — Я и так бедую. На меня, что в яму: все сметье валится.
— Обижен небось? — спросил Корягин.
— А то... ешо как.
Гусочка сильно потянул ноздрями, почесал за ухом. Корягин встал, оправил гимнастерку под широким поясом и, выйдя из-за стола, предупредил:
— Вот что, гражданин Игнатчук. Если еще раз позволишь подобное, тогда пеняй на себя. Понимаешь?
— Вот святой крест! — взмолился Гусочка, вставая.— Ни на яки науськанья не пойду. Ни в жисть!
— Ступай! — Корягин указал на дверь.
Гусочка осенил себя крестным знамением, прошептал скороговоркой:
— Ослобони, господи. Ослобони, всемогущий! — Он нахлобучил треух и рысью выбежал из кабинета.
Градов улыбнулся в усы.
— Ну и чудак же!
— Только прикидывается чудаком, — возразил. ему Ропот. — Я на грош не верю этому мизгирю. Вот.
— Ну, а как с теми будем, что бежали из станицы? — обратился Гуня к председателю.
— Организуем круглосуточную слежку за ними, — ответил Корягин. — На улицах выставим охрану, и выезд из станицы теперь будем разрешать только по особым пропускам, как это уже делается в других районах Кубани.

* * *
Возвращаясь из ревкома, Гусочка неожиданно заметил чумазого мальчугана, бежавшего с ним рядом и с нахальной усмешкой глядевшего ему в глаза.
— Откель ты взялся, жужжальница? — спросил он, не убавляя своей резвости. — Чего до меня присуседился?
— А де вы булы, дядько, цю ничь? — хихикнул мальчуган и отбежал в сторону. — В тюгулевке? Чим-то проштрапились!
— Геть от меня, патолочь голодраная! — топнул ногой Гусочка. — Ач, замазурик!
Малыш показал ему язык, шмыгнул за угол, а Гусочка еще больше прибавил ходу, издали услыхал в своем дворе рев, писк, хрюканье, ржание, почувствовал, как заколотилось его сердце.
— Иду, манечки, иду! — подбегая к дому, закричал он животным. — Отпустили меня, отпустили, анафемы.
Накормив скот и птицу, он принялся доить коров. Носил ведрами молоко в кладовую, из которой так несло прокисшим воздухом, что хоть зажимай нос. Здесь в кадушках, ведрах и баллонах стояли творог, сметана, сливочное масло, кислое и пресное молоко; в ящиках сыр и брынза, и все заплесневело, прогоркло. Но Гусочка почти не обращал на это внимания и каждый день пополнял кладовую новыми молочными продуктами. Он редко вывозил свои товары на базар, а большей частью копил их у себя, чтобы ни в чем не нуждаться, и очень огорчался, если в его хозяйстве чего-нибудь недоставало. Соседям или же знакомым, которые из любопытства спрашивали у него, зачем ему такое громадное хозяйство, обычно отвечал: «Как зачем?.. Есть лучше нета...»
К плетню подошел Калита, положил огрубелые руки на прясло.
— Где ты пропадал, Иван Герасимович? — будто ничего не зная об арестах в станице, поинтересовался он с улыбкой.
— Без мала совсем не пропал, — вздохнул Гусочка.— Всю ночь просидел в погребе ревкома. Ума не приложу, за шо. А знаешь, скоко там мира сидит! — схватившись за голову, соврал он. — Видимо-невидимо! Сегодня с самого утра идет допрос-
— Ну, насчет мира ты, пожалуй, брешешь, Иван Герасимович, — возразил Калита. — В станице знают, кого забрали.
Гусочка исподлобья, посмотрел на него.
— Э, Трофимович! Всякая прибаска хороша с прикраской!
— И тебя допрашивали? — поинтересовался Калита.
— А то как же! — воскликнул Гусочка. — Ще и под караулом, шоб не убёг, с шашками наголо. Перелякался до ужасти! Подвели меня до Корягина, а я гляжу на его и не узнаю. Думаю: чи вин, чи не вин. А потом как взял меня за шкирку, аж в очах потемнело! Пролупался, бачу, шо вин.
— Корягин? — спросил Калита.
Эге ж, — мотнул головой Гусочка и, приблизившись к уху соседа, хихикнул: — А как напомнили мне про то, что я агитировал станичников супротив ЧОНа и коммунии, мои колени токо тип-тип, а гайка — ффууррр и шлеп, да прямо в бот. Ну, думаю, пропал, совсем пропал! С переляку начал вспоминать бога, молиться. Вот так.
— И он стал класть на себя кресты: — Господи су-се! Господи сусе! Видать, бог услыхал мою молитву. Расспросили меня, шо до чего, на том и допросу конец.
Калита, пощипывая черную бороду, сказал откровенно:
— Характер у тебя, Иван Герасимович, с воньцой. Любишь приукрашивать, пакостить людям, то и проче.
— Таким маты породила. Ну, а на обиженного богом не обижаются, — буркнул Гусочка и торопливо зашагал к коровнику.

XV

Допросив арестованных, Корягин, усталый, пришел домой. Жена собрала на стол. Обедали молча. Елена видела, что муж не в духе, и старалась не беспокоить его расспросами о ночных облавах, которые так много наделали шума в станице. Однако на сердце у нее было неспокойно. Муж ел, не поднимая головы. Его волновала гибель чоновца, угнетало то, что он допустил рукоприкладство при допросе Древаля. Сейчас, в нормально домашней обстановке, он осуждал себя, находил свое поведение недостойным большевика. Но в момент, когда оказывался лицом к лицу с явным врагом, терял равновесие, забывал о своем долге: тут уж ненависть и гнев брали верх над рассудком.
Трудно ему было менять годами приобретенный на войне характер.
Косые лучи горячего солнца падали в окно, занавешенное гардиной, тянулись яркими полосами через вес! стол, к печке. Серый кот, мурлыча, терся о ноги хозяина
— А где же Игорек? — точно очнувшись от раздумий, спросил Корягин о сыне.
— У Калиты, — ответила Елена. — Галина взяла к себе.
Корягин вытер полотенцем губы, остановил прищуренный взгляд на жене.
— Ты чего такая хмурая?
— Досталось мне только что, — невесело отозвалась Елена. — Напала на меня Конотопиха чуть не с кулаками. Ругала на чем свет стоит. А я-то при чем?
— Что же она говорила?
— Винила тебя: мол, ты им за добро злом отплатил. И меня срамила, что не заступилась я за дядька Захара. Кричала: «Это ж мы тебя за супостата этого просватали».
Корягин недобро усмехнулся. Ему вспомнилось, как он впервые познакомился с Еленой, как йотом они встречались, поженились и, наконец, как он навсегда перешел жить в этот дом, который достался жене после смерти ее родителей.
— Тоже мне сваха выискалась, — вырвалось у него с негодованием.
— Было тут крику на всю улицу, — плакала Елена.
— Я бы на твоем месте и на порог ее не пустил, — сказал Корягин, положив сжатые кулаки на стол.
— Через забор орала, — указала Елена в сторону.
— Вот ведьма, — с досадой плюнул Корягин. Елена вытерла слезы, принялась убирать посуду.
Корягин снял с себя верхнюю рубашку, стащил сапоги, лег на диване.
Елена прикрыла ставни, ушла за Игорьком. Но задремать Корягину так и не удалось. Древаль терзал ему душу, вставал перед его глазами наглым, злым.
«На кой черт я связался с ним, — думал он раздраженно и тут же снова возражал себе: — Но это ж контра, враги наши, и нечего с ними нянькаться). Человека ни за что ни про что убили. Стрелять их, как бешеных псов, надо!»
На веранде послышались чьи-то тяжелые шаги. Корягин приподнялся на локоть. Проскрипела дверь в кухне и долетел голос:
— Дома кто есть?
— А, это ты, Филиппович, заходь, — ставя ноги на подстилку, пригласил Корягин соседа.
Градов вошел.
— Извини, Петро, за беспокойство, — сказал он, опускаясь на стул. — Сейчас сын недобрую весть принес. Говорит, в лесу бандитов видел. Человек полтораста по Дороге ехали. С винтовками, с саблями. Все верховые. И наших станичников много.
— Куда ж они путь держали? — настороженно спросил Корягин.
От монастыря в сторону Гулькевичей, — ответил Градов.—Верстах в семи от хутора Драного заприметил.
— Как же они Леньку не тронули? — удивился Корягин.
Градов развел руками.
— Не видали. За кустами он схоронился. Корягин быстро обулся, надел рубашку, сказал:
— Тут нужно быть начеку. Пойдем, Филиппович...

* * *
Весть о появившейся банде заставила председателя ревкома принять срочные меры по изъятию оружия у краснодольцев.
Казаки сдавали шашки, кинжалы, револьверы, изредка — винтовки. Комсомольцы очищали оружие от ржав чины, смазывали маслом и складывали на столах, ставили в пирамиду в специальной комнате с зарешеченными окнами.
Вот на крыльцо поднялся белобородый старик в черкеске, поношенных сапогах и в старинной казачьей па пахе. В высохших, жилистых руках, как на подносе, он держал шашку, отделанную серебром, которую хранил у себя несколько лет, как самую дорогую реликвию боевых походов против иноземных захватчиков.
Старика встретил Леонид Градов, хотел было принять шашку, но старик отвел ее в сторону, потребовал к себе председателя.
— Зачем он вам, дедусь? — спросил Леонид. — Оружие принимаю я.
— Хочу самолично передать ему свою шаблю, — скрипучим голосом ответил старик. — Это не абы какая оружия, а цены нету энтой шабле. Видишь, в серебре, в золоте. С турецкого фронту привез я ее, а теперь хочу отдать в ревком.
— Демка, покличь председателя! — попросил Леонид Вьюна, выглянувшего из окна.
Несколько комсомольцев собрались на веранде, у двери парадного крыльца, а за ними появился и Корягин. Все притихли, глядя, то на председателя, то на старика, принесшего дорогое оружие. Вьюн, вытирая пак лей грязные руки, стоял за спиной Корягина, не отрывая восхищенных глаз от старинной казачьей шашки.
Леонид указал на старика:
— Вот, Петр Владиславович, вас лично потребовав этот дедусь. Не хочет мне шашку отдавать.
Корягин тепло заглянул старику в глаза, опустил руку на плечо. — Понимаю, — одобрительно помотал он головой. Старик протянул ему шашку.
— Оця штука, Петро, с турецкой войны у меня. Бился я с нею при взятии крепости Каре. Не раз я потим вспоминал про ту страшну битву и исегда с плачем целовал оцю оружию. Она була верная моя помощница в боях, всегда спасала от смерти. А теперь хочу я, чтобы ею воевали наши диты так, как воевали мы, деды, супротив ворога, обороняли родную землю.
— Спасибо, отец, большое спасибо, — поблагодарил Корягин и, крепко пожав руку старому казаку, вернулся к себе в кабинет.
Козелков доложил ему, что по повестке явилась Дарья Матяш.
— Пусть войдет, — не глядя на него, сказал председатель.
Кутая лицо в черный полушалок, Дарья робко переступила порог.
— Садись, — сказал Корягин.
Дарья нерешительно опустилась на стул. И вдруг, закрыв лицо руками, заплакала навзрыд.
— Чего же ты плачешь? — спросил Корягин. Дарья ничего не отвечала. В глазах и на исхудалом
бледном ее лице выражалась глубокая скорбь, губы дрожали. Она нервно ломала пальцы, прикрывала руки подшалком.
— Я знаю, что ты из бедной семьи, — мягко начал Корягин. — Знаю и то, что твой чоловик самая опасная у нас в станице контра, ярый враг Советской власти. Сосал из тебя кровушку, как паук из мухи. Веревку скрутил из твоей жизни.
Дарья продолжала плакать.
— Ну, успокойся, — миролюбиво продолжал Корякин. — Я вызвал тебя не для того, чтобы чем-то обидеть. Нам нужна твоя помощь.
Дарья выплакалась, взглянула на председателя.
— Какая?
Хочу, чтобы ты предупредила нас, когда твой чоловик придет домой, — ответил Корягин. Дарья опустила голову.
Нет, Петр Владиславович, — пробормотала она.— этого не сделаю. Лучше в острог пойду, а выдавать не буду. Жизня моя уже пропала.
— Рано ты хоронишь себя, -стуча пальцами по настольному стеклу, сказал Корягин. — Уходи от изверга к своим родителям.
— Уйти? — всхлипывала Дарья. — Легко ли...
— Значит, решила до срока в могилу сойти? — спросил Корягин. — Пойми же, что Матяш враг твой.
— Я все понимаю, — тихо проговорила Дарья. — Но куда денешься. Убьет он меня!
— Не убьет!
— Не знаете вы его, Петр Владиславович.
— Знаю, — сказал Корягин. — Страх перед ним. И все же помоги нам взять этого негодяя.
Дарья подняла глаза, полные слез.
— Не могу, — вырвалось из ее груди стенание. Корягин сочувственно взглянул на ее исстрадавшееся
лицо, и ему стало и жалко эту женщину, и досадно, что она так несговорчива.
— Что ж, — наконец произнес он, кладя руки на стол. — Неволить не буду. Иди, коли так.
Дарья потихоньку вышла.

* * *
Прошло несколько дней с тех пор, как Наумыч положил на себя зарок не курить больше, но кашель еще сильнее стал бить его, а по ночам совсем не давал покоя Улучив удобное время, он потихоньку направился к берегу Кубани, к причалу, спустился по ступенькам к водоплеску, завернул налево и, прихрамывая, пошел по каменистой кромке берега, стал шарить в густых зарослях бузинника, росшего под кручей.
Вверху, на обрыве, вдруг появился Виктор. Увидев деда, спросил:
— Чего вы там ищете, дедусь?
Наумыч поглядел на него из-под широких бровей и, продолжая разгребать траву, недовольно буркнул:
— Вчерашний день.
Виктор молча скрестил на груди руки, стал наблюдать за дедом.
Наумыч, наконец, нашел кисет с люлькой, схватил его и, широко улыбаясь старческим лицом, невольно произнес вслух:
— Сердешные! Как же вы тут без меня?
Виктор улыбнулся. Наумыч тут же набил люльку табаком, крикнул внуку:
— Кинь мне свои серники!
Виктор бросил ему коробку спичек. Наумыч закурил, затянулся, легко вздохнул, и глаза его засветились радостной улыбкой. Подойдя, к ступенькам, он медленно стал подниматься.

XVI

Вернувшись в хату, Виктор сел у окна и, подперев теку рукой, задумался. Мать бросила на него обеспокоенный взгляд.
— Зачем тебя кликал Корягин?
Виктор молчал. Мать села у печки, принялась латать кофту. Глаза ее поминутно останавливались на сыне. От волнения она ничего не видела: иголка то и дело колола ее пальцы.
Стуча деревянной ногой, в кухню вошел дед, уселся на сундуке и, дымя люлькой, расправил шершавыми пальцами седую прокуренную бороду, взглянул на сноху и внука.
— Вы чи не погрызлись?
— Витя у Корякина был, — тихо промолвила Мироновна.
Зрачки Наумыча расширились.
— О чем тебя спрашивал председатель?
— Про батю, — ответил Виктор.
— Так-так, — пробормотал дед. — Не мешай мешать. Значит, он уже догадывается, что батько твой чурается его. Это нехорошо. — Наумыч потупился, потом снова обратился к внуку: — Ну, а ще о чем у вас был разговор?
— Снова в ЧОН приглашал.
— Ну, а ты?
— Отказался, — Виктор поморщился. — Все через батю. Они ж путаются с Молчуном и Бородулей. Каждый День к ним шляются. И что у них там за дела такие?
— Ты прав, — согласился с ним дед. — У этого Молчуна, мабуть, пшено зарыто в хате. Ходит он туда не зря. Душа моя чует. — Он задумался и, пыхтя люлькой, заметил как бы про себя: — Да... не мешай мешать.
Не понимаю, что бате нужно? — с досадой сказал Виктор. — Только пришли из Красной Армии. И опять начали мутить воду.
Дед безнадежно развел руками.
Ты же знаешь, какой характер у твоего батька.
— Но сейчас не то время, чтобы поддерживать таких, как Молчун и Бородуля.
— Люди, конечно, уже поняли, что правда на стороне Советской власти, — отметил Наумыч и, помолчав, оговорился: — Хотя еще и не совсем ясно, чем все это кончится.
— Советскую власть не сломить! — убежденно заявил Виктор. — Народ пошел за нею потому, что она дает ему все, освобождает от векового гнета.
— Это-то так,—сказал Наумыч,—но ты держись пока золотой середины: не мешайся ни к тем, ни к другим
— Если бы не батя, я давно был бы в ЧОНе, — откровенно заявил Виктор.
В сенцах скрипнула дверь, и в кухню вошел Лаврентий. Мироновна напустилась на него-
— Где ты блукаешь? Все путаешься с Молчуном да с Бородулей?
— Доблукается, — недовольно бросил Наумыч. — И с ним может статься то, что с другими казаками в эту ночь.
— А что такое? — сверкнул Лаврентий глазами.
— Зараз Корягин вызывал Витю в ревком, — сообщила Мироновна. — Того и гляди, за тобой придут!
Лаврентий метнул взгляд на сына.
— Чего ему нужно?
Виктор рассказал о своей беседе с председателем.
— Пойми, Лавруха, куда гнешь! — осуждающе заметил Наумыч. — Корягин не дурак, и он не хочет тебе зла. А ты все к богатеям клонишься.
— Выходит, мне и с людьми нельзя встречаться? — вспылил Лаврентий. — Да какое кому дело, у кого я бы ваю?
— Не ерепенься! — осадил его Наумыч. — Негоже так, Лавруха, негоже. Зачем тебе встревать в грязны дела Молчуна и Бородули? Что они тебе? Неужели не видишь, как бьют белых?
— Не вашего ума дело, папаша! — со злостью огрызнулся Лаврентий. — Вы же ничего толком не знаете. Сейчас белым заграница помогать будет.
Виктор не стерпел и, вскочив со стула, закричал:
— Вы-то чему радуетесь, батя? Или впрямь решили поддерживать богачей? Забыли, наверно, как белые по роли и стреляли людей! Вон и матери чуть не досталось из-за вас, когда вы были в Красной Армии. Хорошо, что люди заступились. А я и дедушка совсем не жили дома. У Лаврентия перекосилось, побледнело лицо. Резко шагнув к сыну, он процедил сквозь зубы:
— Молчи, сморчок! Думаешь, батько дурнее тебя? Я всю германскую войну прошел, вволю нанюхался пороху, наслужился и у белых и у красных, сколько раз со смертью встречался! А ты кто супротив меня? Ребятенок несмышленый! Спрашиваю я: до какой поры вся эта энциклопедия будет продолжаться?
— Пока ты вразумеешь то, что мы тебе говорим, — напирал на него Наумыч.
— Будет только по-моему! — махнул рукой Лаврентий. — Понимаете? — Он хлопнул дверью, из великой хаты пригрозил сыну: — А ты не смей больше заикаться о большевиках!
Наумыч сокрушенно покачал головой.
— Э, Лавруха, Лавруха...
Виктор вышел из хаты и снова направился в сад. Зло сорвав гвоздику и обрывая на ней лепестки, он неторопливо зашагал по аллее к крутому берегу Кубани, невнятно прошептал: «Дались вам эти богатеи...»
Потом взглянул на общипанный цветок, швырнул его в сторону.
С реки тянуло живительной прохладой. Влажный ветерок ласково шумел в густой зелени фруктовых деревьев, пахнущих ароматом ранних плодов.
Сев на кучу щебня у обрыва, Виктор начал бросать камешки в быстрину реки. На сердце у него было тяжело и тревожно.
Закубанский лес зеленой стеной отражался в спокойной заводи. Река совсем уже вошла в свои суглинистые берега, и лишь в ямах, меж густых деревьев, ослепительно поблескивали черные зеркала мутной воды.
Прихрамывая, к Виктору подошел дед, сел рядом. Покуривая люльку, он долго смотрел вдаль, молчал. Потом сплюнул с языка гарь, обернулся к внуку.
Батько твой горяч, но и ты как порох, — сказал он с укором и вытер рукавом пот с морщинистого лица. — пет, чтобы выждать, присмотреться, узнать толком, на чьей стороне правда. — Он почесал за ухом и после продолжительной паузы посоветовал: — Спешить в таком деле не стоит.
— Чего ждать? — возразил Виктор. — Мне и так все ясно.
Была теплая звездная ночь. По иссиня-вороненому небу серебристой полосой протянулся Млечный Путь. В прижженных суховеем хлебах, травах, напоенных духом полевых цветов, перекликались перепела, трещали сверчки. В полувысохшем поду1 укали жерлянки.
Виктор и Григорий, получив в ревкоме разрешение на выезд в ночное, верхом на лошадях направились в степь Проезжая мимо часовых, стоявших на углах кварталов, они предъявляли пропуска.
За станицей некоторое время ехали молча, поглядывали на далекие костры, сверлившие темноту ночи. Виктор опустил повод на загривок Ратника и, забросив ноги на одну сторону, тихо напевал что-то грустное. Григории понимал настроение друга и заговорить с ним не решался.
Но мало-помалу они все же разговорились.
— Сегодняшний приказ ревкома читал? — подгоняя сбатованных2 коней, спросил Григорий.
— Насчет седел? — отозвался Виктор.
— Да.
— Читал.
— Оружие отобрали, теперь — седла.
— Значит, так надо.
— Седел никто не понесет, — сказал Григорий. — Заставят.
— Это еще бабушка надвое сказала. Виктор насмешливо покосился на Григория.
— Бабушка, говоришь? А видел, как станичники оружие сдавали?
— То хиба люди? — отмахнулся Григорий.
— Похоже, что только ты человек!
Они свернули с дороги, подались целиной к кострам, через которые перепрыгивали краснодольские парни. Григорий залюбовался их игрой, прогнусавил:
— А здорово сигают хлопцы!
Лошади, отфыркиваясь от едкой пыли, шли не торопясь. Зачуяв табун, звонко заржали и ускорили шаг. Из темноты отозвалось несколько коней, и снова наступила тишина. От полыхавших костров ввысь взлетали огненные платки. Они отгоняли в сторону густую тьму, и она взлохмаченной черной кошкой отпрыгивала от них, лихорадочно дрожала и опять кралась на мягких лапах, готовая поглотить огонь. Яркий колышущийся свет отражался красным заревом в темных тучах, гас, затем снова вспыхивал с прежней силой.
Виктор и Григорий подъехали к табору. Здесь были чоновцы и комсомольцы, пасшие ревкомовских лошадей. Держа над головой горящую ветку, Вьюн подбежал к Виктору, закричал весело:
— Ого-го! Кого я бачу!
Григорий придержал копей, обратился к Виктору:
— Я поеду к другому табору.
— Дело твое, а я здесь останусь.
Григорий стегнул лошадей кнутом, скрылся в темноте.

XVII

В десятом часу вечера Леонид Градов, дежуривший по ревкому, доложил председателю, что приехала игуменья и просит принять ее.
Корягин удивился неожиданному ее визиту, вышел
из-за стола.
— Пусть заходит!
Леонид удалился, и сейчас же переступила порог игуменья, вдруг повалилась па колени перед Корягиными, цепляясь за его ноги, надрывно простонала:
— Петр Владиславович! Ради бога, пожалейте меня, несчастную.
— Погодите, погодите, — сказал Корягин, беря ее под локоть. — Что случилось? Садитесь.
Игуменья села на краешек стула, вытерла слезы.
— Петр Владиславович, — страдальчески продолжала она. — Вчера ночью в моей пустыни поселилась банда. Помогите мне. Избавьте меня от нее. Не могу смириться, чтобы в женской обители творились бесчинства. Вы меня, конечно, отлично понимаете, голубчик. У нас вся надежда на вашу помощь.
— А много их там? — недоверчиво спросил председатель.
— Более ста человек, — ответила игуменья сквозь слезы.

______________________________
*Под — низина, залитая дождевой водой, мочак
*Сбатовать — связать поводья лошадей в один узел, чтобы стояли смирно.

Она раскрыла сумочку, вынула из нее надушенный платочек с кружевной оторочкой, приложила к глазам, украдкой посмотрела в лицо противнику: не разгадал ли он ее притворства? И опять простонала:
— Окажите мне такую любезность, снисхождение. Век буду вам благодарна, Петр Владиславович.
Корягин в упор глядел на нее, не зная, как поступить: то ли прибегнуть к силе и тут же арестовать ее, то ли просто выставить вон. Но, подумав, решил действовать иным, более благоразумным путем. Сел на свое место.
«Эк, собачье отродье! — пронеслось у него в голове.— К ногтю бы ее — и делу конец».
Игуменья поняла, что он догадался о ее уловке, однако не показала этого, встала и протянула ему руку. Корягин отвернулся, шагнул к окну.
— Я вас задерживать не буду. До свиданья, Петр Владиславович, — поклонилась игуменья. — Надеюсь на вашу помощь.
Корягин проводил ее суровым взглядом. Вошли Ропот и Градов.
— Разреши доложить, товарищ начальник, — весело заговорил первый. — В моем квартале вывозка хлеба завершена полностью. Сегодня вечером последние пятьдесят подвод с двумя тысячами пудов отправил на ссыпку. Вот.
— Хорошо, — улыбнулся Корягин и взглянул на Градова: — А у тебя как, Филиппович?
— Я тоже пошабашил, вывезено до пуда. Теперь думаю направляться в коммуну!
— А насчет излишков что думаете? — спросил Корягин.
— По-моему, у богатеев хлеба еще горы, — подхватил Градов.
— Что и говорить, лишки есть, — добавил Ропот.
— Придется еще потрусить кулаков, — сказал Корягин. — Страна очень нуждается в хлебе.
В дверях показался Гуня, за ним — Норкин. Гуня тоже доложил о выполнении плана продразверстки по своему кварталу. У Норкина было маленькое недовыполнение: в его квартале вот уже целую неделю нет дома нескольких богатых казаков и на хозяйстве одни лишь старики да дети.
Корягин нахмурился.
— А ты узнал, куда они уехали? Норкин развел руками.
— Одни говорят — к родичам, другие — на базар в Екатеринодар, в лес за дровами.
— А ты как думаешь?
— Подозрение у меня большое, Петр Владиславович, — ответил Норкин. — Народ следит за их дворами.
— То-то и оно, — сказал Корягин. — Я не сомневаюсь, что они ушли в банду, и поэтому нечего цацкаться с ними. Завтра же надо реквизировать хлеб.
— Правильно! — согласился с ним Ропот. — Они тебя, Василий, обманывают. Банда ж под боком. Вот и подались туда.
Корягин дал указание председателям квартальных комитетов, чтобы они взяли на учет все хлебные излишки в станице и довели новое задание до сведения краснодольских богатеев.
— Это вызовет недовольство, — сказал Градов.
— И тем не менее хлеб мы должны взять, — предупредил Корягин.

* * *
В двенадцатом часу ночи он пришел домой. Ему навстречу выбежал из боковой комнаты только что проснувшийся Игорек, звонко закричал:
— Папочка, мой папа!
Корягин взял его на руки, поцеловал и сел на стул.
— Ну, как твои дела, сынок?
— Хорошо, — ответил Игорек, обнял отца за шею и попросил: — Покатай меня... Как на лошадке.
— Ну, садись.
Корягин посадил его себе на плечо и пустился вприпрыжку по комнате. Игорек громко заливался смехом. Отец остановился и хотел снять его с себя, но мальчик вцепился одной ручонкой за ухо, а второй шлепал отца по бритой голове, приговаривал:
— Еще, еще!
В это время кто-то постучал в окно. Корягин опустил сына на пол, прислушался.
— Кто там? — отозвался он, подходя к столу.
— Петр Владиславович, выйдите на минутку, — раздался за окном голос Клавы Белозеровой. — Дело есть.
Корягин поспешил на крыльцо.
— Петр Владиславович, — начала вполголоса Клава, — Боровик приехал домой и с линейки снял пулемет.
В клуне спрятал. Мы стояли на посту и видели.
— Пошли, — сказал Корягин.
Вскоре чоновцы и комсомольцы окружили дом Боровика; Корягин постучал в дверь. Вышла женщина.
— Муж дома?
— Дома. А что такое?
Корягин переступил через порог. За ним остальные. Поняв, в чем дело, хозяин в одном исподнем белье бросился к окну. Леонид Градов и Демка Вьюн, стоявшие во дворе на страже, схватили Боровика за шиворот и в одно мгновение скрутили ему руки.
— За что? — испугался Боровик.
С фонарем в руке к нему приблизился Корягин. Из дома выбежала хозяйка, со слезами закричала мужу:
— Я тебе говорила!
Боровик, сверкая глазами, дрожал, как в лихорадке. Его ввели в клуню.
— Говори, где пулемет? — спросил Корягин.
— Какой пулемет? — пробормотал Боровик. — Ничего не знаю.
— Ищите, хлопцы, — распорядился Корягин. Леонид с комсомольцами начал разгребать ворох сена, и оттуда тотчас выкатился пулемет, завернутый в брезент.
— Что это? — обратился Корягин к хозяину. — Ничего не знаешь? Боровик молчал.
Корягин приказал немедленно отправить Боровика и пулемет в ревком.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

Екатеринодар еще носил следы недавних сражений с деникинскими войсками. На стенах домов виднелись царапины, колупки от пулеметных очередей и снарядных осколков, пробоины...
По улицам с песнями шагали колонны красноармейцев. Ревел утренний семичасовой гудок завода «Кубаноль». На панелях в сутолоке разношерстной городской публики в замасленных блузах и комбинезонах спешили рабочие. Шныряли юркие мальчишки, нараспев выкрикивали:
«Читайте газеты!»
В городе, как и во всей области, ощущалась напряженная обстановка. По ночам рыскали грабители и убийцы. А по утрам в закоулках, водосточных канавах и болоте Карасун жители находили убитых. Контрреволюция снова поднимала голову. Вся черносотенная челядь, расползшаяся по области после разгрома Деникина, почуяв теперь ожившего Врангеля в Крыму, опять зашевелилась.
В Белом войсковом соборе заунывно гудел колокол, и звуки его волнами неслись над городом, замирали на берегах Кубани. Прихожане нескончаемым потоком тянулись к заутрене. На паперти собора сидели нищие. Протягивая костлявые руки, клянчили милостыню.
По ступенькам на паперть поднялась дама в трауре с лицом, прикрытым густой вуалеткой. Нищие потянулись к ней. Но она, не взглянув на них, направилась в собор, остановилась у амвона. Перекрестившись, опустила Деньги в кружку и начала отвешивать поклон за поклоном.
Сбоку послышался чей-то тихий голос: Вера Романовна.
Дама резко повернула голову, приподняла вуалетку. Перед нею стоял человек в штатском сером костюме, держа на сгибе руки шляпу стального цвета и приветливо улыбаясь. Вера Романовна некоторое время недоуменно глядела на него, стояла в нерешительности. Наконец, узнав своего давнишнего знакомого, она мысленно воскликнула: «Боже! Да это же Ипполит Иванович Губарь! Сразу же оглянулась, и свежее, румяное ее лицо приняло добродушное выражение, просияло улыбкой.
— Никуда не уходите,— предупредила она.— Поедем ко мне.
Губарь учтиво наклонил голову, перевел взгляд на волосатого дьякона в золотистой ризе, с дымящим кадилом в руке расхаживавшего взад и вперед по амвону.

* * *
В южной части города, на Крепостной площади, расположена областная больница. В центре — небольшая приходская церковь с почернелыми от времени стенами, обнесенная решетчатой оградой. Приземистые больничные корпуса лепились друг к другу, образуя почти сплошную кирпичную стену. В тенистых аллеях прогуливались в больничных халатах раненые красноармейцы. Многие сидели под душистыми липами на скамейках. Любуясь голубизной утреннего неба и дыша прохладой влажного воздуха, они вели нескончаемые разговоры о былых ратных временах, о родных и близких.
Из хирургического корпуса вышел человек в военной форме. Лицо у него бледное, измученное. Стройной походкой направился в город. После больничной обстановки уличное движение казалось ему слишком шумным.
Добравшись до Штабной улицы, он повернул в сторону Кубани и вскоре остановился возле трехэтажного дома, в котором размещался штаб IX Красной армии.
— Как мне пройти к товарищу Балышееву? — спросил он еще не окрепшим голосом стоявшего у входа часового.
Спустя несколько минут он уже поднимался на второй этаж. По лестнице сновали военные. Они скрывались то за одной, то за другой дверью кабинетов, спешили по длинному коридору, заставленному высокими фикусами в кадках. Окна были занавешены шторами.
Вошедший задержался возле станкового пулемета, установленного на столе, хотел спросить у дежурного, где находится кабинет начальника штаба, но в это время неожиданно из двери вышел Балышеев — плотный мужчина среднего роста в тщательно выглаженном военном кителе. Каштановые волосы аккуратно подстрижены и зачесаны на правую сторону.
— А, товарищ Юдин! - воскликнул он обрадованно и протянул руку. - Здравствуй, голубчик. Ты к кому?
— Прямо к тебе, Назар Борисович, — улыбнулся Юдин. — Выписался из больницы, думаю включаться в работу.
— Отлично, — одобрил Балышеев и указал на дверь своего кабинета: — Заходи, я сейчас вернусь. — Он поспешно зашагал по коридору, о чем-то беседуя с подошедшим военным, скрылся за поворотом.
В кабинете никого не было. У окна стоял письменным стол, заваленный картами-одноверстками, газетами, исписанной и чистой бумагой. Тут же — три кресла. Рядом — книжный шкаф, па стенах — портреты Ленина и Калинина.
Мягко отворилась дверь, и так же мягко вошел Балышеев.
— Ну, Василий Петрович, рассказывай, как лечился, — сказал он, подходя к столу.
Юдин откинулся на спинку кресла, ответил бодро:
— Чувствую себя неплохо, Назар Борисович. Давай назначение.
Зазвонил телефон. Балышеев поднял трубку.
— Откуда? Да. А, здравствуйте, товарищ Черный! Хорошо, хорошо. — Он положил трубку, и снова обратился к Юдину: — А что, если мы пошлем тебя уполномоченным по борьбе с бандитизмом? Как ты смотришь на это?
— Не возражаю, — согласился Юдин.
— Значит, договорились, — сказал Балышеев. - В три часа дня придешь за назначением.

* * *
В Белом соборе окончилась обедня. Прихожане расходились.
Вера Романовна, поддерживаемая под руку Губарем, спустилась по ступенькам с паперти, попросила его пройти на угол Гимназической улицы и там подождать. Губарь снял шляпу, любезно поклонился и быстро затерялся в общем потоке прихожан. Вера Романовна задержалась с двумя мужчинами, спросила:
— Солодовника не видели?
— Только что был здесь, — поглядывая по сторонам, ответил один из них и указал на рыжеусого мужчину, стоявшего невдалеке.— Вот он.
Вера Романовна подозвала Солодовника, прошептала:
— Евтей Андреевич, зайдите сегодня вечером ко мне. Солодовник расправил широкие медно-красные усы, молча склонил голову. Вера Романовна направилась к улице Красной.
Внезапно с нею лицом к лицу столкнулся Доронин. Подняв вуалетку дрожащей рукой, она сказала голосом, полным тревоги:
— Павлуша! Как же это ты, друг мой. Здравствуй!
— А, это вы, Лихачева? — протянул Доронин, подозрительно поглядывая на свою знакомую.— Не окликни вы меня, вовек не узнал бы.
— Неужели не узнал? — в замешательстве проговорила Вера Романовна и принужденно улыбнулась. — А я так обрадовалась встрече.
— Полно, Вера! — резко оборвал ёе Доронин. — Зачем лицемерить? Я ведь все знаю.
Вера Романовна почувствовала, как кровь хлынула ей в лицо, застучала в висках. Доронин вспомнил раннюю молодость. Он, батрак помещика Лихачева, отца Веры, одно время даже был увлечен ею, но она только смеялась над ним и говорила с издевкой: «Как ты смешон!»
Доронин еще тогда понял, что батрак—не пара избалованной дочери помещика. Вскоре он ушел от ее отца, поселился со своими родителями на хуторе за рекой Бейсужок, против усадьбы Лихачева, женился на казачке и занялся кузнечным ремеслом.
В стране началась революция. Доронин вступил в партию большевиков, ушел в подполье, а когда на Кубани установилась Советская власть, работал организатором сельскохозяйственных коммун в области. Потом его назначили председателем созданной им коммуны в усадьбе помещика Меснянкина.
— Где же вы сейчас?— спросил он после затянувшегося молчания.
Вера Романовна бросила на него испуганный взгляд.
— Зачем вам?
— Боитесь? — Доронин натянуто усмехнулся. — Напрасно. Я не стану вас вешать на пяти веревках.
Лицо Веры Романовны покрылось мертвенной бледностью.
— Это неправда! — вскрикнула она чуть ли не со слезами.
— Не оправдывайтесь, — сказал Доронин. — Мне все известно. Даже то, что вы в прошлом году при белых собирались уничтожить моих детей.
— Ничего такого не было, ничего, — невнятно произнесла Вера Романовна. — Ваша жена все преувеличила. Уверяю тебя, Павлуша, я сочувственно относилась к твоей Луше. И когда избивали ее казаки...
— Спасибо за сочувствие! — сердито прервал ее Доронин и снова спросил о ее местожительстве.
— Здесь, в городе,— ответила Вера Романовна. - Приняли меня люди в Карасунском переулке, на садах. Ведь наша усадьба на хуторе сгорела. — Немного осмелев, она поинтересовалась в свою очередь: — А вы у кого остановились?
— У знакомых, — Доронин смерил ее глазами.— И представьте себе, в том же переулке, где и вы. Словом. опять соседи.
Вера Романовна тяжело вздохнула:
— Забудем прошлое. Не осуждай меня, Павлуша. Заходи. Одинока я. Муж погиб. Видишь, траур.
— Где же его?
— В Крыму,— прослезилась Вера Романовна.
— Как-нибудь загляну, — пообещал Доронин и тут же иронически усмехнулся: — Посмотрю, какие веревки вы приготовили для меня.
— Не надо об этом, Павлуша! — отмахнулась Вера Романовна и приложила платочек к глазам. — Ведь мы росли вместе. Неужели старая дружба совсем умерла?
— Ее, этой дружбы, никогда не было, — возразил Доронин. — Вы слишком много причинили мне зла. Но я ж мститель. Живите с богом!
— Узнаю в тебе прежнего — доброго, хорошего, - улыбнулась Вера Романовна.— Мы должны жить в мире Я ведь тоже добрая.
— Какой уж мир, если мы ненавидим друг друга, - заметил Доронин.
— Ты слишком плохо думаешь обо мне, — обиженно промолвила Вера Романовна. — А зря, ей-богу, зря. — По молчав, она спросила: — Где же сейчас твоя Луша?
— В Тихорецкой, — неохотно ответил Доронин. — Скоро и она переедет ко мне в коммуну.
— Это правда, что ты председатель коммуны?
— Правда, — подтвердил Доронин. — Не верится? Бывший батрак и вдруг — председатель!
Вера Романовна промолчала.
— Ну что ж, до свиданья! — сказал Доронин.
— Приходи, жду! — бросила ему вслед Вера Романовна.

II

Охваченная тревогой, она торопливо пошла к своим дрожкам, стоявшим на углу Гимназической и Бурсаковской.
У телеграфного столба ее ждали Губарь и Солодовник. Подойдя к ним, она проговорила, задыхаясь от волнения:
— Только сейчас я виделась с Павлом Дорониным.
— Да, встреча не из приятных, — поморщился Солодовник. — Я хотел было подойти к вам, когда вижу — Доронин.
— Позвольте, о каком это Доронине идет речь? — спросил Губарь.
— Да неужто вы его не помните? — удивилась Вера Романовна. — Он служил у нас в работниках со своим отцом и меньшим братом, а затем построился за рекой против нашей усадьбы.
— Хоть убей, не помню. — Губарь развел руками.— Ведь у вас больше десяти человек батрачило.
Вера Романовна рукой подала знак мальчугану-вознице. Тот тронул лошадь, поехал за собеседниками, шедшими по тротуару.
— Доронин — мой враг! — со злобой сказал Солодовник.— Мы давно за ним охотимся, но никак не поймаем. Был однажды подходящий случай в восемнадцатом году, осенью. Я ехал на велосипеде и повстречался с ним у леса. Жаль, что тогда со мной не было нагана.
— Где же обитает он сейчас? — полюбопытствовал Губарь.
— Председательствует в коммуне, которую организовал в усадьбе помещика Меснянкина, — сообщила Вера Романовна. — Уж Аркадия Эдуардовича, надеюсь, вы помните. Мы с вами бывали в гостях у него.
— Помню, конечно, — улыбнулся Губарь.— Кто его не знает на Кубани. На днях я был в тех местах. В станице Краснодольской на митинг угодил. Едва ноги унес.
— Что же вы там делали?
— Так... мимоходом, — уклончиво ответил Губарь.
— Не лукавьте, Ипполит Иванович, — сказала Вера Романовна. — Мы же старые друзья, и между нами не должно быть секретов.
Уступая дорогу встречному мужчине, Губарь с предосторожностью оглянулся.
— В настоящее время сидеть дома нельзя, — ответил он загадочно. — Работы теперь у нас непочатый край.
Солодовник опасливо покосился по сторонам.
— Неужели у Врангеля служите?
— Да, вместе с братьями, — сказал Губарь. Вера Романовна восторженно взглянула на него.
— Вы настоящий герой, Ипполит Иванович!
— Увы, еще далеко не герой, — угрюмо отозвался Губарь. — Ничего особенного не успел сделать. Так, кое-что, по мелочам.
Солодовник, нервно покручивая широкие усы, шел молча. Он чувствовал, как встревоженно, с замиранием постукивало сердце.
— Ну, а о десанте что слышно? — тихо спросил он наконец.
— Точно ничего не знаю, — ответил Губарь. — Это хранится в строгом секрете. — Он вынул платок, приложил к багровому рубцу над левым протезным глазом.
— Кстати, откуда у вас это? — Вера Романовна указала на его шрам.
Губарь скривил лицо.
— Память чекистов еще со времени, когда я служил в разведке Деникина, — сказал он и, помолчав, добавил: — Впрочем, этот рубец и особенно чужой глаз выручают меня теперь. Даже близкие знакомые порой не узнают. Вот и вы, Вера Романовна, пожалуй, не узнали бы, если бы я с вами не заговорил.

* * *
Доронин открыл дверь кабинета секретаря областкома партии, спросил:
— Можно, товарищ Черный?
В это время в приемную вошла секретарша — молодая брюнетка — и, увидев Доронина в дверях, поспешно сказала:
— Гражданин, секретарь занят.
Однако Черный, сидевший с Балышеевым за письменным столом, пригласил Доронина:
— Входите, входите.
— Як вам, Владимир Федорович, за помощью, — идя по ковровой дорожке, начал тот на ходу.
— Присаживайтесь, — Черный указал на кресло. Доронин сел, рассказал о банде в Успенском монастыре.
— Об этом нам известно, — кивнул Черный и спросил, какие меры приняты местными властями для борьбы с бандитами.
— С оружием у нас плохо, Владимир Федорович, — продолжал Доронин. — Просим помочь нам.
— Казаков потрясите как следует, — посоветовал Балышеев.— Уверен, у них припрятано кое-что, особенно холодное оружие.
— Вот-вот,— добавил Черный, — более всего тех казаков, которые разошлись по домам при развале армии Деникина. Мы оружие у них не у всех-то отобрали.
— Сабель и кинжалов у нас хватает, а вот винтовок и боеприпасов маловато, — сказал Доронин.
— Сколько же вы просите?
— Сто пятьдесят винтовок и два пулемета, — ответил Доронин.
Черный взглянул на Балышеева.
— Придется дать, Назар Борисович, — потом вновь приподнял глаза на Доронина: — А вы приложите все силы к тому, чтобы покончить с бандой в самое ближайшее время. Областком посылает вам уполномоченного по борьбе с бандитизмом, стойкого большевика, рабочего Тихорецкого паровозоремонтного завода, к тому же бывшего командира партизанского отряда.
— Кто же это, если не секрет? — полюбопытствовал Доронин.
— Василий Петрович Юдин, — сказал Черный.
— Юдин? — обрадовался Доронин. — Да это же мой ДРУГ по подполью!
— Тем лучше,— кивнул Черный.—Зайдите в три часа в штаб, к товарищу Балышееву, там будет и Юдин.
— Тогда и договоримся, — заключил Балышеев.
— Кроме того, — продолжал Черный, — мы вынесли решение и обязали отдельские парткомы расширить сеть коммунистических ячеек. Сейчас каждая станица, более или менее крупный хутор будут иметь у себя комячейку. Так что скоро и к вам пришлю партийного руководителя.
— Это еще лучше, — сказал Доронин, вставая и подавая руку ему на прощание. Потом обратился к Балышееву: — С вами, Назар Борисович, я не прощаюсь.
Когда он ушел, собеседники вернулись к прерванному разговору.
— В ближайшее время, Назар Борисович, на должность командующего IX армией назначат Левандовского, — сказал Черный. — Кстати, он из бывших офицеров, большой опыт в военном деле имеет.
— Знаю, — протянул Балышеев,— из младшего офицерского состава — штабс-капитан... — Он, помолчав немного, добавил: — Я ведь тоже из бывших. Правда, это первоначально кое-кого смущало, но теперь привыкли... Левандовский сразу же после Октябрьской революции перешел на сторону Красной Армии. Я верю в него.
— А раз так, — посоветовал Черный, — не ждите, пока пришлют нового командующего. Приступайте к усилению боевой готовности армии.
— Спасибо за добрые вести, Владимир Федорович,— Балышеев встал и энергично пожал руку секретарю областкома.
Направляясь в штаб армии, Доронин в потоке горожан шагал по Красной улице. От невыносимой духоты его лицо раскраснелось, покрылось росинками пота.
В три часа дня у двери кабинета Балышеева он встретился с Юдиным, который ожидал начальника штаба. Друзья крепко обнялись, расцеловались.
— Где же ты пропадал, почему не писал мне? — спросил Доронин.
Юдин взял его под локоть, подвел к раскрытому окну.
— Дай разглядеть тебя как следует, — сказал он улыбаясь. — Ты, небось, по мне уже и панихиду отслужил?
— Сейчас и немудрено, — вздохнул Доронин. — Время-то горячее: так и гляди в оба.
— Но я, как видишь, умирать еще не собираюсь, — рассмеялся Юдин. — Ко всем чертям смерть послал, а уж она-то, шельма, долго обхаживала меня. Осенью прошлого года проезжал я через станицу Челбасскую. Опознали меня там белоказаки, схватили и, как командира партизанского отряда, приговорили к смерти. Бросили меня в подвал. «Ну, думаю, теперь мне отсюда не выбраться». Но все-таки выбрался! Явились ко мне утром три офицера и пять казаков. Заковали мне руки в цепи, посадили на линейку и повезли. Я думал, что расстреливать везут, ан нет. Доставили меня конвойные на станцию Сосыка, заперли в какой-то конуре, а поздно вечером посадили в вагон пассажирского поезда и повезли в Ростов, к Деникину, на допрос. Ночь стояла лунная, и в вагоне было светло. Мало-помалу разговорился я с конвойными, потом начал им анекдоты сыпать. Офицеры сначала косились на меня, но я сумел рассмешить и их.
Он достал из кармана папиросы, закурил. Доронин нетерпеливо ждал продолжения.
— Смеются конвойные, дымят самокрутками, — продолжал дальше Юдин. — Попросил и я закурить. Дали мне кисет с махоркой. Скрутил себе цигарку и, воспользовавшись их добротой, уговорил снять с меня цепи. Вскоре я сидел уже раскованный. Язык мой развязался пуще прежнего. Конвойные хохотали до упаду, а я, выбрав удобный момент, на полном ходу поезда и сиганул в открытое окно.
— Да ну? — поразился Доронин.
— Как стрела вылетел, — подмигнул Юдин. — Скатился с насыпи, вскочил на ноги и побежал по открытому полю. А позади стрельба. Летел я без памяти. Хотел было спрятаться в подсолнухах, на небольшой ниве, но, решив, что именно там будут искать меня, бросился в срезанную кукурузу и залег под сноп. Поезд остановился, и конвойные выгнали из вагонов всех пассажиров, меня, значит, искать.
— Вот как! — воскликнул Доронин.
— И вижу я, — рассказывал Юдин, — оцепили конвойные и пассажиры те самые подсолнухи, где я хотел спрятаться. Шарили, шарили и ничего не нашли. Конвойные совсем близко от меня прошли. Я даже слышал, о чем говорили они. Часа на два поезд задержали. Потом убрались восвояси, а я к своему отряду подался.
В коридоре, в сопровождении начальника секретно-оперативной части особого отдела IX армии Атарбекова — высокого молодого человека с черной окладистой бородой — появился Балышеев.
— Заходите, товарищи! — сказал он Юдину и Доронину, открывая дверь своего кабинета.
Атарбеков заложил большой палец левой руки за широкий ремень с начищенной медной пряжкой, остановил глаза на Юдине и, произнося русские слова с чуть заметным кавказским акцентом, начал:
— Значит, вы просите, чтобы мы послали вас уполномоченным в Кавказский отдел по борьбе с бандитизмом?
— Да, я хотел бы включиться в эту работу, — ответил Юдин.
— Предупреждаю, па вас будет возложена большая ответственность, — сказал Атарбеков, заглядывая ему и лицо.
— Понимаю, — произнес Юдин.
— Справитесь? — Смуглое, обросшее бородой лицо Атарбекова казалось суровым и жестким.
— Надеюсь на вашу помощь, — сказал Юдин.
— Конечно, поможем, — заверил Атарбеков, сиял фуражку и повесил в углу на вешалку. — Главное, нужно разбираться в людях. Особенно внимательно относиться к середняку. Ленин говорит — за кем пойдет середняк, па той стороне и победа. Тому середняку, который еще продолжает колебаться, нужно помочь стать на правильный путь. То есть наша задача неуклонно выполнять решение Восьмого съезда партии по этому вопросу.
— Большинство крестьян идет за Советской властью, — добавил Балышеев. — Бедняки и середняки на опыте уже убедились, где их друзья, а где враги. Все это нужно видеть, понимать и, исходя из этого, строить свою работу на селе.
— Да, еще не всякий середняк прозрел, подчеркнул Доронин, присаживаясь на диван. — Не давно мне пришлось присутствовать при одном любопытном разговоре председателя ревкома Корягнна с сыном середняка, Левицким. Когда ему предложили вступить в ЧОН, он категорически отказался.
— Не удивительно, — сказал Атарбеков, вскинул ногу на ногу и положил руки на подлокотники кресла. — Значит, этот середняк еще недопонял нашей политики. Надо помочь ему прозреть, и он пойдет за нами. До настоящего времени некоторых середняков удерживают в белой армии золото, басня и пуля.
Никаких общих интересов с баронами, помещиками и генералами у них нет и быть не может. По духу они наши, хотя некоторые из них все еще остаются с белыми, пока их сытно кормят тепло одевают и убаюкивают песнями. У нас же они видят повсюду неустроенность и в силу этого колеблются.
Договорившись об оружии, Доронин и Юдин простились с Балышеевым и Атарбековым.

III

По железнодорожному мосту, повисшему над станцией Кавказская, двигались серые толпы угрюмых, озабоченных людей. Внизу лязгали буферами маневровые паровозы, гоняя взад и вперед теплушки, платформы, переполненные до отказа красноармейцами, лошадьми, тачанками и военным имуществом. В выцветшем до белизны обмундировании бойцы выглядывали из вагонов, сидели у широко распахнутых дверей теплушек, как муравьи, копошились па крышах, шныряли между составами. Сцепщики помахивали флажками, пронзительно свистели.
У перрона, дыша горячим паром, остановился екатеринодарский поезд. Из него, гремя ведрами, котелками, с тяжелыми ношами на плечах повалили пассажиры. Покидая станцию, они растекались по улицам захолустного провинциального городка.
— Товарищ Жебрак! — раздался чей-то голос на перроне.
Жебрак, шедший по мосту, остановился, пошарил глазами по густой толпе пассажиров, взялся за перила. Несколько грубоватое и сумрачное его лицо с тяжелой нижней челюстью, темноватым оттенком кожи и небольшими черными усами, закрученными колечками кверху, неожиданно просияло добродушной улыбкой, и он, помахав рукой, весело пробасил:
— А, товарищ Корягин. Я сейчас.
Развевая полами светло-серой черкески с позолоченными газырями, он заспешил к лестнице, сошел вниз. В проулке повстречался с Корягиным, Дорониным и Юдиным, крепко пожал им руки.
— Рад вас видеть. Пошли ко мне.
Двинулись в город.
— Знакомься, Николай Николаевич, — сказал ему Корягин, указывая на Юдина. — Уполномоченный особого отдела. Направлен к нам.
— Очень хорошо, — ответил Жебрак, оглядывая Юдина строгим взглядом. — Значит, будем работать вместе. — Закурил папиросу, сообщил: — Я тоже еду к вам. Секретарем комячейки станицы Краснодольской.
Корягин обрадованно потряс его за плечи.
— А ты слыхал, Петро, — сказал Жебрак, — что в прошлую ночь в Царицынской даче в бою с бандитами был убит командир ЧОНа Кавказского железнодорожного узла Петрик?
— Рассказывали, — ответил Корягин.
Подошли к дому Жебрака. Во дворе около крыльца стояла автомашина. Жебрак удивленно уставился па нее.
— Чья же это?
— Наша, ревкомовская,— объяснил Корягин. - Мартын Гречка оставил. Деникинский трофей. Ты уж извини, Николай Николаевич, что без спроса во дворе твоем поставил.
— Какой там спрос, — Жебрак развел руками. — Мой дом — твой дом. И шофера имеешь?
— Сам за него, — весело подмигнул Корягин. — Красная Армия всему научила.
— Воевали, значит? — спросил Юдин.
— А как же! — Корягин указал на шрам. — Вот отметина. Полковник один полоснул в восемнадцатом году, под Владикавказом, во время наступления Деникина.
В обширной комнате, уставленной ветхой мебелью, Жебрак пригласил друзей садиться, снял с себя кубанку.
— А кто этот Мартын Гречка, о котором вы упомянули? — обратился Юдин к Корягину.
— Был такой, — усмехнулся Корягин. — Беляк, из офицеров. В партию пролез, потом в председатели нашего станичного ревкома. Сколотил вокруг себя всяким белогвардейский сброд, с генералом Хвостиковым снюхался и вел подготовку восстания в станице. Наши партизаны, Гуня и Ропот, раскусили его и дали знать в особый отдел Атарбекову. Ну и загудел Мартын Гречки вместе с заговорщиками.
Скрипнула дверь, и через порог переступила женя Жебрака, высокая худощавая женщина.
— Где же вы нашли Колю? — подняла она взгляд на Корягина. — На вокзале.
— Эти хлопцы не дадут задержаться! — воскликнул Жебрак и шепнул жене: — Приготовь нам перекусить.
— Нет, нет, Николай Николаевич! — возразил Корягин. — Задерживаться не будем. Надо немедля выезжать. Так что не тревожьтесь, Таиса Федоровна.

* * *

«Фордик» подкатил ко двору ревкома. Часовой открыл ворота, и приехавшие остановились у конюшни.
В кабинете Корягин поднял на окне штору, солнечная полоса сверкнула на полу.
— Нужно сегодня же перебросить оружие с вокзала в станицу, — сказал он.
— Беру это дело на себя, — заявил Юдин. — Выделяйте подводы и ребят из чоновского отряда.
В дверях показался Виктор Левицкий.
— Можно? — спросил он, скользнув взглядом по Жебраку, который сразу бросился ему в глаза, потом перевел взгляд на Юдина.
— Заходь, — пригласил Корягин. Виктор остановился у стола.
— Разрешите доложить, Петр Владиславович, — произнес он, чеканя слова, — по вашему приказанию шашку, кинжал и седло я сдал дежурному.
Корягин прищурил левый глаз, спросил осторожно:
— А батько твой как? Не возражал супротив сдачи оружия?
— Шашку не хотел отдавать, — помедлив, ответил Виктор.
— Для чего она ему?
— Подсолнухи собирался рубить ею.
— Ой ли! — покачал головой Корягин. — Он у тебя все с причудами, фокусами. Так и не ходит к нам, чурается.
— Говорит, некогда.
— Не верю я в его занятость. Виктор промолчал.
— А что это у тебя за книга? — поинтересовался Корягин.
— Та, что вы давали.
— Уже прочел?
— Давно.
— Ну и как? — спросил Корягин.
— Правильная книга, — сказал Виктор. — Может, у вас еще есть такие?
— Найдутся, — ответил Корягин и, вынув из книжнго шкафа небольшой томик, подал Левицкому. — Вот, прочти эту.
Виктор бережно взял книгу и, поблагодарив председателя, вышел.
— Чоновец? — спросил Жебрак.
— Нет, — Корягин отрицательно покачал головой. - Никак не уломаю. Упирается малый, а из каких соображениев — не пойму.

IV

Проводив Юдина за оружием, Корягин с товарища ми вышел из ревкома и покосился на изжелта-бурое небо, по которому изредка летели на запад клочья изорванных туч, проговорил с досадой:
— Эк, снова зачался бурхайло! В нонешнем году совсем дождей нету.
Некоторое время шли молча. Жебрак с правой стороны председателя, Доронин — с левой. Встречавшиеся станичники изучающе оглядывали незнакомого человека. Жебрак особенно привлекал их внимание своей казачьей формой, и они подолгу провожали его любопытными глазами, стараясь определить, кем он станет для них - другом или врагом. Многие из них, несмотря на летнюю пору, были одеты по-осеннему: в балахоны, поддевки, видимо, для защиты от палящего солнца и пыли. Ветер хлестал их лица, трепал одежду, пыль засыпала глаза. Закрываясь от ветра руками, они все-таки всматривались в новичка. Жебрак также вглядывался в этих люден, пытаясь почувствовать, кто придет к нему с миром, а кто с войной.
Позади послышался приближающийся конский топот. Корягин оглянулся, сказал с усмешкой:
— Гусочка скачет.
Жебрак и Доронин тоже повернули назад головы.
Гусочка, сидя в парусиновом седле, приподнимаясь и опускаясь на стременах, гнал наметом свою пегую кобыленку с разляпанными копытами. На углу показалось несколько молодых казаков. Гордо взглянув на них, Гусочка пустил лошаденку еще быстрее, выдохнул:
— А ну-кась, Анархия, не обстрамись! Пронеси мимо врагуши, первостного моего злодея!
Кто-то из казаков бросил насмешливо:
— Эй, джигит! Гляди, боты затеряешь!
Гусочка сделал вид, что не слышит едких выкриков, еще сильнее нажал на Анархию, желая поскорее прошмыгнуть мимо председателя ревкома. Но Корягин вдруг остановил «джигита», строго спросил:
— Ты почему до сего времени не сдал седло в ревком?
— Какое тут седло, Петр Владиславович? — заскулил
Гусочка, плутовато поглядывая то на Жебрака, то на Доронина. — Вот как бачишь, что в ем? Подушка из тряпок. Старое, никудышнее.
— Не прикидывайся дураком! — закричал на него Корягин. — Поворачивай в ревком, немедля!
Гусочка почесал за ухом, сверкнул злыми зрачками и, ударив пегую в бока, пустился домой, воскликнув про себя:
«Ослобони, господи!..»
Корягина словно обдало жаром. В порыве гнева он выхватил наган из кобуры и в ярости потряс им в воздухе:
— Стой, гад! Стой!
Но Гусочка, припав к луке седла, несся но улице, шепча:
«Господи сусе! Так-то я тебе и подчинюсь».
Корягин, забыв о своем председательском престиже, выстрелил в воздух раз, другой, третий... Свист пуль ошеломил Гусочку. Он убавил прыть и, видя, что председатель не шутит, остановился. Доронин хотел удержать Корягина, но Жебрак с присущим ему хладнокровием тихо сказал:
— Не вмешивайтесь, Павел Федотович. Пусть. Корягин спрятал наган в кобуру, резко шагнул к Гусочке и, схватив его за борт легкой телогрейки, процедил в лицо:
— Думаешь, цацкаться с тобой буду?
Гусочка испуганно захлопал ресницами, глупо ухмыльнулся:
— Да я токо домой съезжу...
— Немедля направляйся в ревком! — требовательно повторил Корягин.
Гусочка ударил ботами в бока лошаденку, неохотно поехал в ревком, то и дело оглядываясь на Корягина и бормоча вполголоса:
«Ишь, гыдость городовицкая, як револьвером пужае. Ничего. Быстрая вошка первая на гребешок попадает!
— Видали, каким дурачком прикинулся, — наконец обратился разгоряченный Корягин к товарищам.
Те молчали. Жебраку поведение председателя ревкома показалось более чем странным, и он, ощущая неприятный осадок, подумал:
«Что с ним? Неужели так со всеми поступает?» Корягин немного остыл и, плюнув с досады, сказал:
— Собачье отродье! Откедова он взялся. Жебрак коснулся его плеча:
— Ты всегда так действуешь? Корягин глухо ответил:
— Нет. По выбору, Николай Николаевич. Это паразит! Ты еще узнаешь его.
— Нельзя обращаться так с народом, — сказал Жебрак. — Ты забываешь, Петро, о своем председательском долге. Тебе поручена Советская власть в станице, а ты тут такие спектакли устраиваешь.
— Да я ж только попугал его. Что тут особенного?
— Какой бы он ни был, ты не имел права так вести себя.
— И верно, зря ты погорячился, Петро, — вставил Доронин.
Корягин шел молча, с раздражением подумал: «Недаром говорят, что встреча с Гусочкой — к несчастью. Сколько раз я уже ругал себя за несдержанность».
— Будем надеяться, — сказал Жебрак, — что больше этого не повторится. Прошло время, когда мы рубили сплеча. Теперь основное наше оружие — разъяснение, убеждение.
На изуродованном шрамом лице Корягина промелькнула виноватая улыбка.
— Я не против. Но вот... удержу нету, забываю в самый момент. Злость у меня на всю эту контору дюж великая. — Он махнул рукой. — А тут не трожь. Я ведь не зазря. Будь спокоен. Они нас не пожалеют.
— И все же, — подчеркнул Жебрак, — ты должен понять: так дальше нельзя тебе работать. Это на руку врагам.
— Ты, конечно, прав, — удрученно сознался Корягин. — Я иной раз и сам не рад, что у меня такой скверный характер. Но что поделаешь. Три года на фронте. Все время в боях... Теперь ты будешь сдерживать меня, как норовистого коня.
Елена, закрывая лицо платком от свирепствующего суховея, приветливо встретила гостей на крылечке.
В просторной комнате Жебрак удивленно обвел глазами обстановку, сказал:
— Богато живешь.
— Это все моей женушки, Елены Михайловны, — пояснил Корягин. — Осталось ей после родителей. Я на готовое пришел.

V

Елена ушла на кухню и принялась собирать на стол.
Коммуна располагалась в восьми верстах от Краснодольской. Проселочная дорога вела к ней через реку по дамбе и круто сворачивала налево в лес, изгибалась у берега, пересекала поляны и упиралась в высокие железные ворота. Двор коммуны обнесен кирпичной оградой. На западной стороне, среди каменных построек, высился окрашенный в темно-коричневый цвет двухэтажный дом, обращенный балконом и окнами к большому фруктовому саду с аллеями, цветниками и беседками. Рядом, в излучине, бушевала грозными бурунами Кубань. От крыльца дома в сад вела длинная мраморная лестница с балюстрадой. Внизу, в расширенной ее части, стояли на постаментах две статуи. У высоких стен дома росли сосны, туи, черные тополя.
Двор вымощен кирпичом, отгорожен от сада железной изгородью. У построек хлопотали люди. Женщины стирали белье, возились с детишками, работали в саду. Вернувшись в коммуну, Доронин и Юдин направились по тенистой аллее к двухэтажному дому.
— Что ты знаешь о Жебраке? — спросил Юдин, сорвав пышную розу и глубоко вдохнув ее нежный запах. Доронин, немного помедлив, ответил: — Насколько мне известно, он окончил гимназию и военное училище. Служил в царской армии в чине поручика. Потом перешел на сторону революции, командовал Красной Армии разными подразделениями. А последнее время на партийной работе.
— С какого года он в партии?
— С семнадцатого. Его то и дело перебрасывают с одного места на другое — туда, где прорывы.
Порывистый ветер гнал по саду зеленые волны, стряхивал с деревьев еще незрелые плоды. Пыль, песок, сорванная листва вихрем кружились в воздухе.
В кабинете, отведенном для уполномоченного, Юдин сразу приступил к работе. Вынув из полевой сумки топографическую карту, развернул на письменном столе и начал делать наметки оперативного плана разгрома банды. Доронин глядел на него и видел, насколько изменился Юдин внешне за последние годы: стал солиднее, возмужал не по летам, будто ему было не тридцать четыре года, а все сорок.
А Юдин, словно позабыв о присутствии друга, делал на карте какие-то знаки карандашом, измерял циркулем и масштабной линейкой расстояние вокруг монастыря. Он то нагибался, то выпрямлялся, то сосредоточенно думал. Затем его уверенная рука снова скользнула по карте.
Вот он сделал карандашом кружок и обернулся к Доронину:
— Слушай, Павел, что это за низменность? Доронин взглянул на карту.
— За монастырем? — Да.
— Болото. Непроходимое к тому же.
— Гм... Плохо, — проговорил Юдин после долгого молчания. — Неужели нам придётся атаковать монастырь в лоб?
— Других, более удобных подступов нет, — сказал Доронин.
Юдин закурил папиросу, опять принялся рассматривать карту, наконец сказал:
— Ну что ж, в лоб, значит, в лоб. Поведем наступление вот с этой поляны, а здесь, у опушки леса, надо создать видимость главного удара. На правом берегу реки, против монастыря, выставим заслон человек в десять — пятнадцать.
— Зачем? — недоуменно спросил Доронин. — Река в этом месте очень глубокая.
— Враг может броситься вплавь при отступлении.
— Пожалуй, верно, — согласился Доронин.
Юдин приложил карандаш к губам и вновь над чем-то задумался.
— Без разведки нам, конечно, не обойтись. Нужен смельчак, умный, расторопный парень. Есть у тебя в чоновском отряде такой?
— Пожалуй, найдется, — ответил Доронин. — Гаврила Мечев. Ты должен помнить его: он жил на нашем хуторе с двумя сестрами и старухой матерью, разбитой параличом.
— Не тот ли, что у Данильченко квартировал? — спросил Юдин.
— Он самый!
— Зови его сюда.
Доронин вышел и вскоре вернулся с Мечевым. Юдин смерил пария изучающими глазами.
— Помнишь меня?
Здоровое румяное лицо Мечева расплылось в улыбке.
— А как же! Вы с Павлом Федотовичем у нас на хуторе гарнизовали большевиков.
— Правильно, — потрепал Юдин его по плечу. — И я тебя помню. Тебя, кажись, Гаврилой зовут?
— Точно, Гаврилой.
— В ЧОНе, значит?
— Первым записался.
Юдин объяснил ему, для какой цели его вызвали. Голубые глаза парня засветились отвагой.
— Все сделаю, куда пошлете!
— Силы противника в монастыре разведать нужно, — пояснил Юдин. — Сумеешь?
— Сумею, раз надо! — улыбнулся Мечев.
— Учти, нелегкое это дело, — предупредил его Юдин. — Здесь нужна сноровка... Ты в армии служил?
— Нет.
— Это хуже.
— Товарищ Юдин, — сказал Мечев настойчиво, — шлите меня. Ей-богу, разведаю все как есть.
Юдин с минуту пытливо всматривался в его лицо, затем решительно махнул рукой:
— Ладно, так и быть. Доверяю тебе это дело, Гаврила. Будешь за старшего в разведке. В помощь себе возьми еще двух-трех чоновцев. Выбирай по своему усмотрению.
— Сделаю, товарищ уполномоченный! — весело Крикнул Мечев и, вытянувшись в струнку, козырнул.

* * *

Широкие кроны старых дубов и кленов скрывали звездное небо, в непроглядной темени чуть проступали толстые, словно обугленные, стволы деревьев. Не умолкая, шумели волны Кубани.
На опушку леса, вблизи монастыря, осторожно выехали три всадника. Это были разведчики, посланные из коммуны. Пахло сыростью и ночными цветами.
Мечев спешился. Придерживая на боку револьверную кобуру и пригибаясь под нависшими ветками, он отделился от лошади и потонул в темноте. Его мягкие шаги, по-кошачьи сторожкие, не нарушали тишину.
Добравшись до ограды, он приник к земле и внимательно просмотрел дорогу, тянувшуюся вдоль кирпичном стены. Затем вскарабкался на дерево и перебрался по веткам на ограду. Цепляясь сильными руками за выступы стены, тихо спустился во двор, метнулся к дому, прощупывая зоркими глазами темные монастырские постройки. Пробрался к кустам, росшим в узком проходе, образованном оградой и корпусом монашеских келий.
Неожиданно шагах в десяти он увидел темную фигуру часового, расхаживающего у запертых ворот монастырского двора. Мечев прижался к кусту, мускулистая рука его сжала эфес кинжала. Часовой, поглядывая на звезды, спокойно продолжал расхаживать по дорожке. Мечев подкрался к нему, и лезвие кинжала тускло сверкнуло над головой бандита.
Разведчик приник к окну. Сквозь густую сетку гардины, при бледном свете лампады, он увидел сидящих за столом игуменью и мать Иоанну. Пробрался к следующему корпусу, находившемуся в глубине двора, заметил там несколько человек у выходной двери, присел за кустами. Покашливая и о чем-то тихо разговаривая, казаки тащили станковый пулемет к колокольне.
За окнами, в кельях, гудели голоса. Мечев обогнул угол дома, мельком заглянул в освещенное окно. В просторном помещении было многолюдно. Вооруженные казаки, офицеры.
«Человек семьдесят — не меньше», — определил на глаз Мечев. Под его ногами хрустнула ветка.
— Кто там? — внезапно прозвучал окрик.
Мечев прянул за куст, оттуда переметнулся к стене, но его заметили, и во дворе поднялась тревога.
В одно мгновение он взлетел на верх ограды, перемахнул ее и кинулся в лес.
Тем временем несколько десятков верховых выскочили из монастыря, рассыпались по лесу. Отрывисто захлопали револьверные и винтовочные выстрелы.
Мечев подбежал к товарищам, махнул в седло, и разведчики пустились вдоль берега. Выстрелы затихли. Лишь испуганные галки неистово кричали в темноте.
Лес наконец оборвался, открылась голая поляна. Разведчики притаились в черной тени огромного дуба. Мечев решил проскочить на дорогу к коммуне через открытую поляну. Но едва разведчики выехали из укрытия, как за ними устремилась погоня.
— Ходу, хлопцы! — крикнул Мечев и пришпорил коня так, что только ветер засвистел в ушах.
Лошади, вытянув шеи, стрелами понеслись в темноте. Вдогонку зажужжали пули...
Конь Мечева споткнулся и грохнулся на землю. В горячке Мечев вскочил на ноги, начал отстреливаться. Но видя, что ему не уйти, отстегнул револьвер от ремешка и вместе с кобурой бросил в траву.
Бандиты окружили его плотным кольцом. С руганью набросились на него, сбили с ног и, заламывая руки, стали осыпать ударами...

VI

Два конвойных ввели Мечева в башню, освещенную сальными свечами. За столом в кожаном кресле сидел Набабов с прилизанными полуседыми волосами, спускавшимися косичками на плечи. На диване вразвалку сидел Андрей Матяш. В стороне стоял навытяжку Данилка Конотоп с изъеденным оспой лицом. На столе лежал кинжал разведчика.
Лицо Мечева покрыто темно-бурыми кровоподтеками с головы по щеке на изорванную рубашку струилась кровь.
— Это ты зарезал нашего часового? — спросил Набабов скрипуче.
Мечев не ответил. Сжав кулаки, он с ненавистью смотрел на полковника. Андрей исподлобья наблюдал за пленным, нервно покусывал нижнюю губу.
— Будешь отвечать? — повысил голос Набабов. — Или хочешь, чтоб мы из тебя все жилы вымотали?
Мечев молчал.
Полковник вынул из ножен кинжал, начал рассматривать лезвие, затем обернулся к Андрею:
— Ну, конечно, в крови. Видишь, хорунжий? Андрей скользнул глазами по широкому зеркальному клинку с тремя дорожками посредине, подошел к пленному. Заложив руки за спину, с перекошенным от злобы лицом, сквозь зубы процедил:
— Кто тебя послал сюда?
Мечев молча отвернулся. Хорунжий взбесился. Выхватив кинжал из ножен, он занес его над головой Мечева, но Набабов, сделав жест рукой, остановил его:
— Погоди, хорунжий. Успеется.
Андрей недовольно покосился на него, задвигая кинжал в ножны.
— Чего тянуть, господин полковник? Ясное дело — лазутчик, прислан из коммуны. Человека нашего прирезал, отстреливался. Вон и револьверный ремешок на шее.
Набабов выпрямился и, указав на Мечева, кивнул Конотопу:
— Увести.
Конвойные подхватили разведчика, поволокли из башни.
— Кончай с ним, хорунжий, — распорядился Набабов. — Я не хотел, чтобы ты здесь эту грязь разводил.
Андрей вскинул руку к кубанке, выбежал на крыльцо. В темноте, между двумя рядами казаков, конвойные вели Мечева.
— Чего рты пораскрывали? — гаркнул на казаков хорунжий. — Марш по местам!
Подталкивая друг друга, те с шумом потянулись к занимаемому ими корпусу. Конотоп обратился к хорунжему:
— Вашкобродие, куда прикажете задержанного?
— Ведите к Кубани, — махнул рукой Андрей. — Я сейчас приду туда.
Конотоп бросился к пленному, толкнул его в спину:
— Иди, иди, краснюк!
Мечев медленно шагал к реке. Сознание работало плохо. В голове звенело, все тело ныло от побоев. Конвойные с обнаженными шашками шли по сторонам, подталкивая его локтями.
В темном небе тускло мерцали звезды.
«На расстрел ведут! — подумал вдруг Мечев и содрогнулся от этой мысли. — Неужели смерть?..»
Остановились у края кручи. Конотоп, заприметив еще при допросе ремешок у пленного на шее, решил воспользоваться моментом и, подойдя к Мечеву, сказал:
— Дай-ка мне этот ременец, зачем он тебе, браток: все равно револьвера не доведется носить.
И он начал снимать у него с шеи ремешок.
Мечев, собравшись с силами, неожиданно так ударил Конотопа в живот, что тот взвыл от боли, повалился навзничь. Конвойные в растерянности бросились к Конотопу, а Мечев, воспользовавшись их замешательством, прыгнул с обрыва в воду и, всплескивая руками, поплыл по течению реки, быстро затерялся в темноте.
Бандиты наконец опомнились, подбежали к обрыву, но Мечева и след простыл.
— Теперь Матяш мне голову снесет, — держась руками за ушибленный живот, пробормотал в страхе Конотоп.
— Нужен тебе был тот чертов ременец? — плюнул с досады один из конвойных. — А теперь лови!

* * *

В коммуну вернулись два разведчика, доложили Юдину о случившемся. Тот вызвал к себе Доронина, посовещался с ним, как быть.
Всходило солнце, и, когда его лучи залили двор коммуны, в воротах неожиданно появился Мечев, усталый, с синими кровоподтеками на лице. Коммунары толпой бросились к нему, подхватили на руки, начали качать. Радостные голоса разорвали тишину. У многих текли слезы. Не помня себя, Аминет несколько раз поцеловала парня и громко заплакала. Мечев растерянно улыбался.
Подошли Юдин и Доронин.
— Спасся! — Уполномоченный по-отцовски крепко обнял разведчика. — Каким образом?
Мечев указал на ремешок, висевший у него на шее.
— Вот мой спаситель!
И он рассказал, как ему удалось бежать из-под расстрела. Аминет не спускала с него растроганного взгляда. Коммунары снова восторженно закричали:
— Молодчага!
— Здорово ты их окрутил!
— Вот это хлопец!
— Ежли б конь не спотыкнулся, то я черта два дался бы им в руки, — сказал Мечев, широко улыбаясь.
Юдин и Доронин увели его в дом и там, в председательском кабинете с зеркальными стенами, Мечев доложил им, что видел в монастыре во время разведки
— А игуменья присутствовала, когда тебя допрашивали? — спросил Доронин.
— Нет, ее не было, — ответил Мечев. — Я видел с через окно в келье с какой-то монахиней. Юдин потрепал его по плечу.
— Теперь иди, отдыхай.
Мечев хотел уже выйти из кабинета, но спохватившись, спросил:
— А как мой Сокол? Юдин поднял руку:
— Не беспокойся. Конь твой врагам в руки не дался — следом прибежал за ребятами.
Мечев юркнул в дверь, и торопливые шаги его стихли на лестнице.
Доронин открыл двустворчатую стеклянную дверь на балкон, обращенный к саду, сказал Юдину:
— И все же, Василий, сдается мне, эта игуменья хитрая баба. Не верю я, чтобы она не имела связи с этой бандой.
— Да, — промолвил тот. — По всей вероятности, оно так и есть. Но, как говорится, не пойман — не вор.

* * *

У каменной статуи Мечева с нетерпением ждала Аминет. Глаза ее устремлялись то на широкую наружную дверь, выходившую на лестницу, огражденную с двух сторон каменной балюстрадой, то поднимались на бал кон, примыкавший к кабинету председателя коммуны.
Мечев наконец показался в приоткрытых дверях, и его благодушное лицо и голубые глаза засияли счастливой улыбкой.
Влюбленные пустились по ступенькам друг к другу.

* * *

В Краснодольском ревкоме было тихо. Из канцелярии в кабинет председателя долетали мягкие шаги Козелкова.
— Аггей Захарович, зайдите сюда, — окликнул его Корягин.
Козелков, как всегда, вошел с поклоном, посмотрел поверх очков на Жебрака, курившего папиросу у раскрытого окна, перевел вопросительный взгляд на Корягина.
— Я вас слушаю, Петр Владиславович, — проговорил он мягким голосом.
— Принесите подворные книги, — распорядился председатель.
Козелков внес стопку книг, положил на стол.
— Мы должны составить списки всех неблагонадежных, проживающих в станице, — сказал ему Корягин.
— Требуются куда-нибудь сведения? — осторожно спросил Козелков.
— Нет, — ответил Корягин. — Это нужно для нас.
Жебрак прошел к столу, потушил в пепельнице недокуренную папиросу, сел на стул и после некоторого молчания спросил:
— Сколько в станице жителей?
— Восемнадцать тысяч, — ответил Козелков.
— А дворов?
— Три тысячи шестьсот пятьдесят три.
— Кулацких сколько?
— Четыреста тридцать два, — пробормотал секретарь.
— Надо полагать, столько же и мужчин, способных держать винтовки в руках, — сумрачно проговорил Жебрак.
Козелков сделал вид, что занят книгами и ничего не слышит.
— Да, не менее шестисот человек, — подтвердил Корягин.— Сила немалая.
— Ну вот, — продолжал Жебрак. — Нам нужно составить три списка. — Он зашагал по кабинету и остановился в его глубине. — В первый включим всех офицеров, во второй — богачей, в третий — белогвардейцев, служивших у Деникина.
— Простите, — робко заикнулся Козелков, — мне все же непонятно. Эти сведения лично для вас, товарищ Жебрак, или же?..
— Это не имеет никакого значения, — ответил тот, спокойно закуривая папиросу.
— Нет, вы меня не поняли, — заспешил Козелков. — спрашиваю потому, что если для вас, то мы будем делать запись в книге, а если же это посылать куда...
— Писать будем в книге,— сказал Жебрак и обратился в Корягину: — Офицеры учтены?
— Полностью.
— Сколько?
— Восемнадцать человек.
Жебрак поджал губы и остановил глаза на Козелкове.
— Ясно, начнем, — велел он и снова сел за стол. Козелков открыл алфавитную книгу, стал зачитывать фамилии. Задержался па Бородуле.
— Этого человека, — заметил он скороговоркой, следует отнести к богатым людям.
— Нет, нет! — категорически возразил Корягин. До девятьсот шестнадцатого года служил в Кубанском казачьем войске в чине есаула.
— А разве вы не знаете об этом, товарищ Козелков? — спросил Жебрак у секретаря.
Козелков развел руками и, сняв очки, протер стекла платочком.
— Мне об этом ничего неизвестно.
— Пишите, — указал Жебрак на первый список. - Бородуля Игнат Власьевич. Год рождения — 1868. Сословие — казак. Классовая принадлежность — кулак. Военное звание — есаул.
Козелков надел очки, склонился над столом и дрожащей рукой стал писать.
— Бородуля Анилина Даниловна, — продолжал Жебрак.
— Это его супруга, — добавил Козелков.
— Бородуля Василий Игнатьевич. Сын?
— Да, — сказал Козелков. - Белые его мобилизовали.
— Тоже офицер. — Корягин указал пальцем в книгу. — Находится в Крыму у Врангеля.
— Ничего себе, гнездышко, — покрутил головой Жебрак. — Запишите и его.
Перо жалобно проскрипело по бумаге. Глаза секретаря снова сверкнули через очки.
— А это дочь? — спросил Жебрак, держа палец на строчке.
— Да, Оксана, — ответил Козелков.
— Путается с бандитом Андреем Матяшом, — вставил Корягин.
— Внесите ее во второй список, — приказал Жебрак. — А это отец Игната, — Козелков повел пальцем по следующей строчке в книге. — Ему уже за семьдесят.
— Следующий? — сухо перебил его Жебрак. Белугин Валерьян Моисеевич, — замигал глазами
Козелков, -священник нашей церкви. В какой список прикажете?
Весь день Жебрак просидел с подворными книгами, досконально изучая население станицы. Наконец они вместе с Корягиным вышли в сад, сели на скамейке.
— Кажется мне, Петро, секретарь у тебя того... скользкий, — сказал он, закуривая.
Корягин стал набивать трубку табаком.
— Старый службист, — пояснил он. — По наследству от Мартына Гречки достался.

VII

Прошла ночь. Утром на выгоне, против дворов Левицких и Молчунов, чоновцы и комсомольцы готовили площадь для скачек. Рыли рвы, возводили барьеры, окаймляли известью беговые дорожки. Вьюн колесом вертелся среди своих товарищей, носил охапки лозы для рубки, ведра с водой. Звонкий голос его слышался то в одном, то в другом конце выгона.
Виктор Левицкий тоже готовился к скачкам и у корыта чистил Ратника. Выкупав скакуна, он привязал его под деревом в тени, сел у забора на вербовой колоде, служившей вместо скамейки. Подошел Григорий Молчун.
— Значит, и ты будешь джигитовать? — спросил он гнусаво.
— Собираюсь, — невозмутимо ответил Виктор. — Думаю, Ратник не подведет. А ты разве не будешь?
Григорий скривил губы.
— Казаку негоже якшаться со всяким сбродом. Виктор зыркнул на него, нахмурился.
— Смотри, Гришка, подавишься злостью. Григорий метнул гневный взгляд в его сторону и
недобро потянул воздух ноздрями.
— Что-то ты к краснюкам дюже тянешься. От тебя в последнее время так и попахивает большевиком.
— А ты что, духу этого совсем не выносишь? — положив локти на колени, буркнул Виктор.
Григория передернуло.
— Тоди нам с тобой не о чем балакать, — проговорил он, вставая.
— Дело твое! — махнул Виктор рукой и направился к бойцам чоновского отряда и комсомольцам, заканчивавшим приготовление к скачкам.
Выгон постепенно заполнялся народом. Со всех улиц выходивших на запад, тянулись наряженные парни и девушки, бабы с детишками, казаки пожилые и молодые старики и старухи; с противоположной стороны станицы богачи приезжали семьями, собирались в небольшие группы, обсуждая, по какой причине ревком затеял эти скачки, что послужило причиной этого празднества. Однако некоторые уже догадывались, в чем тут дело, и в своем тесном кругу прямо говорили:
— Все это коленца Жебрака и Корягина. Они, видать, решили проведать, чем дышат краснодольцы, приглядеться к ним внимательно.
И в этих догадках была доля правды: Корягин и особенно Жебрак и Юдин перед наступлением на банду, засевшую в монастыре, организовали эти скачки, чтобы прощупать ту часть населения, которая враждебно относилась к Советской власти, дать оценку своему врагу.
Околица наполнялась шумом, разноголосым говором Дети гонялись друг за дружкой, падали, кувыркались. Женщины лузгали семечки, мужчины дымили цигарками.
И вдруг над выгоном волной прокатился гул:
— Едут! Едут!
Гурьба малышей, сопровождаемая лаем собак, в клубах густой пыли помчалась к станице, навстречу колон не всадников.
Впереди на вороном коне, словно впаянный в кавалерийское скрипящее кожей седло, ехал Юдин, слегка приподнявшись на стременах. За ним на Соколе — сером кабардинце — с развевающимся красным знаменем следовал Мечев с пожелтевшими синяками на лице. В первом ряду колонны на карем выхоленном скакуне, по-молодецки держась в седле, ехала Аминет. На ней казачий костюм, выданный Дорониным из фондов коммуны во временное пользование: курпейчатая кубанка, горящая кумачовым верхом и золотыми галунами, черкеска из тонкого черного сукна с серебряными газырями, темно синие шаровары, мягкие шевровые сапоги. Гибкий стан перехвачен узким поясом с дорогим набором. Лошади вскидывали и опускали головы, звенели удилами.
Позади них четкими рядами ехали краснодольские чоновцы, комсомольцы. Впереди — Леонид Градов. В руке у него такое же красное знамя. На одной стороне полотнища золотыми буквами написано: «Краснодольская станичная ячейка РКСМ», на другой: «Будущее принадлежит нам».
На временно построенном скаковом ипподроме колонна по команде Юдина остановилась. Конники выстроились в две длинные шеренги. Юдин промчался вдоль рядов и, передав командование отрядом Гуне, ускакал к Жебраку и Корягину, появившимся на выгоне.
Гуня лихо подкрутил усы, рванулся вперед и, осадив лошадь на полном скаку в голове колонны, вскинув руку, крикнул могучим басом:
— Эскадрон, вольно!
На улицу вышел Федот Молчун в праздничной казачьей одежде, остановился у калитки своего двора. К нему подошел Лаврентий Левицкий.
— Мабуть, и чоновцы будут джигитовать, — указал он в сторону ипподрома.
— И какие там из гамселов джигиты, — негодующе промолвил Молчун и, помолчав минуту, спросил приглушенно: — А ты слыхал, Лавруха, что этой ночью еще пятерых казаков схватили в станице?
Лаврентий оторопело взглянул на него.
— Не слыхал.
— Говорят, на зорьке всех в Кавказскую направили, — шепнул Молчун. — Теперь черед за нами.
— Кого ж забрали? — спросил Лаврентий.
— Перетятьку, Трегуба, Волоха, Вакулу и Козюпу,— перечислил Молчун.
Лаврентий поджал губы. На его смуглое лицо набежала тень, глубокие борозды изрезали лоб, густой сеткой собрались в уголках глаз. Острые кончики усов нервно подрагивали. Молчун заметил смятение, охватившее кума, подумал удовлетворенно: «Кажись, поддается. Да. Да... Не срывай яблока, пока зелено: созреет, и само упадет».
Из-за угла выкатили рессорные дрожки; в упряжке — пара вороных. На дрожках — Бородуля с женой. У Двора Молчуна он соскочил с подножки, крепко пожал руки приятелям.
Заезжайте, Игнат Власьевич, милости прошу, — радушно пригласил его Молчун и заторопился открывать Лаврентий медленно побрел на выгон.
Бородуля заехал во двор, распряг лошадей.
Акилина Даниловна и Меланья Аристарховна обрадовались друг другу, затараторили по-приятельски, быстро и весело, словно горохом об стенку, и не спеша направились в дом.
Молчун заложил руки за спину, вместе с Бородулей вышел на улицу, спросил:
— Что нового?
— Ничего хорошего, Федот Давидович, — невесело ответил тот, устремляя глаза на уже забитый народов выгон. — Берут за бока нашего брата.
— Слыхал, — угрюмо вздохнул Молчун.
— Круто Корягин жмет, — яростно проговорил Бородуля. — Теперь еще двое ему на подмогу прибыли.
— А что от Аггея Захаровича слышно? — осторожно поинтересовался Молчун.
— Сегодня виделся я с ним, — сказал Бородуля и, оглянувшись по сторонам, продолжал шепотом: — Передал, что Жебрак составил списки на всех богатых людей станицы, офицеров и тех казаков, которые служили у белых. Так что нам теперь нужно быть наготове.
— Во куда дело пошло! — приуныл Молчун.
— Но бояться их нечего, Федот Давидович, — заверил его ободряюще Бородуля. — Время само покажет. Лишь бы только Врангель высадил у нас десант, а там... все пойдет как по маслу.
— А Пятница еще не вернулся из Прочноокопской? — спросил Молчун.
— Пока нет. Бородуля отрицательно покачал головой.
— И как оно там в Царицынской даче, — встревоженно пробормотал Молчун. — Неужели разобьют есаула Живцова и сотника Курунина? Как, по вашему, Власьевич?
Бородуля пожал плечами.
— Трудно что-либо предугадать, Федот. Может быть им удастся уйти к Хвостикову в горы. Скоро все узнаем.
Из станицы на выгон легко выскочила линейка. На ней с одной стороны, едва удерживая в вожжах ретивых коней, сидел Доронин; с другой — Корягина с сыном Батракова.
Молчун покосился в их сторону, злобно проговорил.
— Всех бы их зубами загрыз.
— Потерпи, Федот, — обнадеживающе произнес Бородуля. Авось оттернимся, и мы людьми будем. В калитке показались их жены. Меланья Аристарховна, грузно передвигаясь, опустилась на скамейку у забора помахала ладонью в покрасневшее от духоты лицо, пригласила гостью сесть. Акилина Даниловна любезно улыбнулась, расправила под собою черную сбористую юбку, согнулась в поясе, села рядом с хозяйкой.
— Оксанка у вас красавица, — пыхтя и задыхаясь от усиливающейся жары, многозначительно протянула Меланья Аристарховна. — Вот бы нашему Грише такую невесту. Мы бы с Федотушкой век на нее молились.
Акилина Даниловна высокомерно взглянула ей в лицо, с пренебрежительной улыбкой спросила:
— Да вы, Аристарховна, никак сватов думаете засылать к нам?
— Грише дюже нравится ваша Оксана, — припала к уху Меланья Аристарховна. — И почему бы вам не отдать ее нам?
— Да вы что, Аристарховна? — отмахнулась Акилина Даниловна. — Господь с вами. За вашего парня Оксанка не пойдет. У нее уже такие женихи были, что ваш Гришка им в подметки не годится, и то она всем отказала.
— И чего ты, мать, язык свой распустила? — оборвал ее Бородуля. — Баламутка твоя Оксанка! Вертихвостка.
— Полно тебе, Игнат, — сказала Акилина Даниловна с обидой. — Все ты недоволен.
Бородуля и Молчун, продолжая беседу, неторопливо направились на ипподром. Вскоре к ним присоединился Лаврентий Левицкий, крепко пожал руку Бородуле.
Со двора на пляшущем Ратнике выехал Виктор и, свободно держась в седле, поскакал к чоновцам. Бородуля проводил его завистливым взглядом, заметил:
— Бравый у тебя сын, Лавруха! Заправдашний казак. Вот за такого парня я бы не задумался отдать свою дочку!
— Служивый же он у меня, Игнат Власьевич, — ответил с горделивой ноткой в голосе Лаврентий. — Лагерную отбывал.
— В эту весну, что ли?
— Эге ж.
— А чего ж он сбежал оттуда?
Лаврентий развел руками и, слегка покраснев, признался:
Не пожелал с Деникиным отступать.
Бородуля неодобрительно покачал головой.
— Не пожелал, говоришь? — И помолчав, добавил порицающе: — Тут решил выслуживаться. Мой Васька не такой, ушел с добровольческой.
Лаврентий неловко усмехнулся, ответил с хитростью:
— Оно ще не угадано, Игнат Власьевич, кто выиграл: ваш Васька, чи мой Витька.
Жебрак, Корягин, Юдин и Доронин стояли на невысоком помосте и внимательно осматривали ипподром, во круг которого толпилась уже чуть ли не вся станица. Увидев молодого Левицкого, Жебрак заметил:
— Крепко сидит в седле этот молодец!
— Посмотришь, что он будет выделывать на скачках,— сказал Корягин. — Это один из лучших джигитов в станице.
На ипподром выехала Оксана в нарядном мужском костюме: в белой кубанке с золотой кисточкой, шелковой кремовой рубашке, вышитой цветистой гладью, атласных светло-зеленых шароварах и сафьянных красных сапожках. Стройный стан ее обвит казачьим поясом с вызолоченной насекой.
Все устремили на нее глаза, залюбовались великолепной посадкой. А некоторые казаки, знатоки верховой езды, прямо утверждали, что она держится на лошади безукоризненно, как заправский наездник, сохраняет равновесие.
Оксана подъехала к Виктору, поклонилась ему и, натянув трензельный повод, пристроилась к небольшой колонне молодых всадников. Белая лошадь англо-арабской породы как бы гордилась своей наездницей, не стояла на месте, била копытом землю, грызла удила.
— Кто это? — спросил Жебрак.
— Дочь Бородули, Оксана, — ответил Корягин.
— А отец ее здесь?
Корягин повел вокруг прищуренными глазами и, увидев Бородулю, Левицкого и Молчуна, шедших к группе казаков, сказал:
— Вот, справа, идет. Рядом с отцом Виктора Левицкого, Лаврентием. Чую я, успели обработать середняка.
— Да, — промолвил Жебрак. — Видимо, так оно и есть.
Комсомольцы втыкали в станки лозу для рубки. Многолюдная толпа глухо гудела.
Юдин сел на коня, помчался к эскадрону, приказал передать знамя другому. Станичники вдруг затихли, и взоры их обратились к всадникам.
Мечев наконец отделился от колонны и, как только Юдин взмахнул рукой, пустил Сокола во весь опор, повел его зигзагообразно между станками, методично срезая ивовые прутья один за другим, и они как по шнуру, падали на землю.
А за Мечевым птицей уже неслась на коне Аминет. Ее обнаженная шашка сверкала на жарком солнце и, как бритва, срезала хворостины.
Оксана, затаив улыбку на румяном лице, напряженно следила за движениями наездницы и, когда Аминет срубила последний прутик, она вместе со всеми захлопала в ладоши.
Мечев лихо сбил шапку набекрень, радостно крикнул:
— Молодец, Анюта!
Рукоплескания гулкой волной катились над толпой краснодольцев и, точно ударяясь в невидимый берег, бушевали еще сильнее...
— Вот это дивчина! — воскликнула Корягина. — Любого хлопца за пояс заткнет. — Она повернулась к Батраковой, спросила: — Как, по-вашему, Агриппина Леонтьевна?
На круглом свежем лице Батраковой расплылась одобрительная улыбка.
— Да, девушка напрактикована, — промолвила она.— Видать, с характером.
Фекла Белозерова взяла у Корягиной Игорька, села на скамейке, сказала:
— Подумай только... Как шашкой рубила. Ропот услыхал ее голос, подмигнул:
— Молния — не девка! Вот.
— Такой не попадайся в руки! — захохотал Норкин. Виктор, нервно покусывая губы, с завистью глядел на Аминет, возвращавшуюся к всадникам.
— Эта черкешенка умеет владеть шашкой, — шепнула ему Оксана.
— Да, она молодчага, — проговорил Виктор. Оксана уселась поудобнее в седле, вытерла испарину на светлом лбу и верхней губе. Виктор закурил папиросу, сказал:
— Не ударить бы нам в грязь лицом.
— Ты боишься? - спросила Оксана, сохраняя живую Улыбку на лице.
— Не так чтоб уж очень, — поморщился Виктор, — но все же.
— А я ничего не боюсь, — сказала Оксана, храбрясь. — Моя Кокетка не подведет.
— Да... но сама, как чувствуешь? Справишься?
— Еще как, — уверенно бросила Оксана.
Выехал Леонид Градов. Чуть наклонясь вперед, он пустил свою лошадь между станками с такой быстротой, что у самого дух захватило. Переваливаясь с одной стороны на другую, он то вскидывал, то стремительно, со свистом, опускал шашку. Лозинки четкими рядами валились на землю под ловкими его ударами.
— Лихой рубака!— широко улыбаясь, воскликнул Жебрак.
— Это сын Градова, — объяснил Корягин.
Вот на киргизской соловой лошаденке к станкам устремился Вьюн в каштановой кубанке и красном чекмене. Его лошадь по-смешному выбрасывала ноги и, добежав до первого станка, остановилась. Вьюн взмахнул шашкой, срубил лозину. В толпе раздался хохот. На лице Вьюна отразилось отчаяние. Вложив шашку в ножны, он вернулся назад. Корягин подозвал его к себе, сказал ободряюще:
— Не тревожься, браток. Дуй в ревком и возьми и конюшне Кристалла. Только гляди, чтобы он тебя не сбросил.
— Вовек не сбросит! — обрадовался Вьюн и, нахлестывая лошаденку по бокам, помчался в станицу.
К рубке приготовился Виктор. Станичники загудели, как улей со встревоженными пчелами, потом вдруг затихли, насторожились.
Виктор легонько толкнул Ратника каблуками, и тот вихрем понесся вперед. Точно маятник, всадник закачался из стороны в сторону, и вербовые прутики под острым лезвием казачьей шашки ритмично валились и вонзались в мягкую землю. Слышалось, как посвистывал рассекаемый шашкой воздух, и, когда Виктор закончил рубку, над толпой, будто взрыв, грянуло дружное «ура».
Гарцуя на белой лошади, на дорожку выехала Оксана. Повременив с минуту, она ослабила поводья, и Кокетка, словно сорвалась с натянутой тетивы, почти не касаясь земли, полетела к станкам. Нет, не ударила Оксана в грязь лицом и рубила так, что даже старые казаки дивились ее искусству.
Срубив последний прут, она проскакала мимо Юдина пылая румянцем. Все провожали ее взглядами, все с азартом хлопали, махали ей руками, шапками. А Виктору она показалась сейчас необыкновенно красивой.
Бородуля наклонился к Лаврентию и, пощипывая концы пушистых усов, сказал, с высокомерной усмешкой:
— Видал, Лавруха, какова моя Оксана!
— Вся в батька! — льстиво указал на Оксану Молчун.
— Да, моя кровь, — протянул Бородуля важно. — Вот бы Виктору такую жинку!
Лаврентий вздохнул:
— Оно, конечно...
— Ежели заслужит, ей-богу, отдам! — заявил Бородуля.
— Чи сумеет заслужить? — спросил Лаврентий, почесывая затылок.

VIII

Прозвучала команда Юдина. Мечев взвился на своем кабардинце и во весь опор пустился к препятствию. Сокол, свободно преодолев барьер, устремился к следующему.
Выехал Вьюн на Кристалле. Станичники затихли. Конь прянул через «шлагбаум» и помчался к «забору».
Уже никто не смеялся над пареньком. Его бурно приветствовали, кричали:
— Молодец!
Вот вам и Вьюн!
От колонны отделилась Аминет. Припав к луке, она с удалью взяла направление на «шлагбаум». Лошадь легко преодолела его, полетела к «плетню», затем к «канаве», к «рогатке»...
Наконец выехала Оксана, натянула поводья, слегка толкнула каблуками Кокетку. Та понеслась вперед с легкостью, оставляя позади себя препятствие за препятствием.
Бородуля, с достоинством посматривая то на Лаврентия, то на красавицу дочь, возвращавшуюся к колонне, Удовлетворенно крякнул, словно выпил рюмку водки, с ухмылкой заглянул Лаврентию в глаза: — Ну как?
Тот пожал плечами и, не желая унизить своего сына, метнул на Бородулю косой взгляд.
— А разве мой Витька хуже?
Бородуля громко рассмеялся. Гусочка таращил удивленные глаза на Оксану и, поспешно перекрестясь, прошептал:
— Господи сусе! Что ето такое? Отак бабы верхом ездят?
Конники готовились к старту. В первой паре — Виктор и Аминет, во второй — Гаврила и Оксана. Жебрак указал на Ратника:
— Какой прекрасный скакун, а!
— Чистокровный. — Ропот многозначительно поднял палец, подкатывая глаза кверху.
Молчун проводил неодобрительным взглядом Гуню проскакавшего вдоль колонны чоновцев, спросил Гусочку:
— Как, по-твоему, Иван: Виктор обгонит Аминет или Аминет — Виктора?
Гусочка выставил ногу вперед и, форся синими сбористыми шароварами, напущенными на голенища сапог сдвинул шапку на лоб, поскреб затылок:
— Ето дело трудное, Давидович. Как можно угадать наперед?
— А ты разве не видел, как у них шли лошади в скачках? — сказал Молчун. — По-моему, они придут в одно время.
— А вторая пара? — полюбопытствовал Гусочка. У Молчуна на бронзовом лбу вздулись две голубые жилы, и он, пожевав мясистыми губами, молвил рассудительным тоном:
— Ежели судить по их успехам, то нужно полагать... — Он запнулся, взглянул на Бородулю и после небольшой заминки самодовольно ухмыльнулся: — Оксана, конечно, обгонит коммунара.
— Еще не угадано, Давидович, — вмешался в разговор Бородуля.
— Держу пари, Власьевич! — с жаром схватил Молчун его за руку.— На четвертину...— Он оглянулся вокруг, выдохнул: — Самогона!
— Не возражаю! Ударили по рукам.
В это время пары, по команде Гуни, начали соединяться в четверки, и теперь Виктор, Аминет, Гаврила и Оксана стояли в одной шеренге и ожидали последней минуты.
К старту, казалось, готовилась вся станица. Юдин взмахнул шашкой, подал команду. Передние всадники, словно сорвавшись с пружины, понеслись вперед постепенно набирая скорость. Земля глухо гудела под копытами.
Виктор заметно отставал от Аминет и Оксаны. Девушки поочередно обгоняли друг друга. Гаврила шел позади Виктора.
— Власьевичу придется самогон пить, — с ехидной улыбкой заметил Лаврентий, подкручивая усы. — Мой Витька что-то отстает.
— Рано еще торжествовать, — глядя на всадников, сказал Бородуля и заложил руки за спину.
Четверка преодолела уже больше полпути, все еще не давая полную волю лошадям. Вот Мечев приналег на Сокола и почти поравнялся с Виктором, но тот шевельнул поводьями, и Ратник наддал еще больше ходу. Оксана ослабила удила, приподнялась на стременах и, подавшись вперед, гикнула, дала полную волю лошади. Аминет скакала впереди нее. Мечев несся уже наравне с Виктором, который, не желая упустить первенство, снова тряхнул поводьями, и конь помчался с такой стремительностью, что в какие-нибудь полминуты обогнал всех. Оксана, охваченная задором, крикнула:
— Кокетка!
Лошадь послушно повиновалась своей наезднице, мигом опередила Сокола и уже настигала карего, на котором летела Аминет.
До финиша оставалось совсем недалеко. Зрители с затаенным дыханием глядели на борьбу четырех всадников. Бородуля, сжимая кулаки, не сводил глаз с дочери:
— Оксана! Не поддайся! Лаврентий, глядя на сына, шептал:
— Виктор, бисив хлопец, не осрамись!
Сокол вместе с Карим оставил позади себя Кокетку и отставал от Ратника только на полтуловища.
— Сокол, взять! — задыхаясь от бьющих струй воздуха в лицо, прикрикнул Мечев на своего коня.
— Ландыш, джаур!* — прошептала Аминет, припав к холке коня. — Ну!..
Виктор, Мечев и Аминет шли теперь наравне, оставляя позади себя Оксану на четверть лошади. Красные флажки, стоявшие у финиша, быстро приближались. Оксана изо всех сил стегнула Кокетку.
До финиша оставалось не больше двадцати сажен.
— Так! Так! — торжествовал Доронин. -Еще подвинься!
Мечев и Виктор вырвались вперед и одновременно пересекли линию финиша.
Толпа разразилась криками «ура» и рукоплесканиями
— Вот черт! — плюнул с досадой Бородуля и, спяв кубанку, вытер пот на лице. — Не повезло моей Оксанке.
В следующей четверке первыми вышли Леонид Градов и Демка Вьюн.
Состязание закончилось. Народ зашумел, потянулся с улицы.
Чоновцы собрались во дворе ревкома. Корягин, Жебрак, Юдин и Доронин поднялись на крыльцо. Председатель ревкома поздравил победителей соревнований и первым вызвал Мечева.
— Я! — громко отозвался тот, и на его лице проступили пятна румянца.
— За хорошее выполнение всех скаковых состязании ревком отмечает тебя дорогим оружием, — объяви. Корягин и вручил ему шашку и кинжал, отделанные золотом и серебром.
Приняв награду, Мечев поклонился и сказал:
— Спасибо!
Пристегнув к поясу оружие, он вернулся в строй. Председатель вызвал Аминет. Девушка поднялась по ступенькам. Ей тоже было вручено оружие в дорогой оправе Аминет улыбнулась, и на ее глазах засверкали слезы. Под приветственные возгласы чоновцев она медленно сошла с крыльца и стала рядом с Мечевым.
Вьюн был награжден шашкой, отделанной чеканным серебром. Кроме того, Ропот выдал ему еще и карабин. Задыхаясь от радости, Вьюн кинулся пожимать руки Доронину, Юдину, Жебраку и Корягину.
— Демка не подведет, оправдает, — твердил он при этом счастливо и растроганно.
Спрыгнув с крыльца, он едва не сбил с ног нескольким малышей, восторженно заглядывавших ему в лицо юркнул в колонну.
Раздача наград продолжалась...

____________________________

* Джаур (черкесск.) — черт.

IX

Постепенно наступила темная, непроглядная ночь. Во дворе монастыря все замерло. Подул сильный, порывистый ветер. В просветы грозовых туч изредка выглядывали мерцающие звезды. Сверкнула молния, ударил раскатистый гром. Задребезжали стекла в окнах. По железным крышам застучали крупные капли, и вдруг хлынул проливной дождь. Шум воды и ветра слился в сплошной гул.
Игуменья сидела одна в келье и прислушивалась к завыванию бури. На сердце у нее тоже бушевала гроза. Вспомнив о письме, полученном из Екатеринодара, она вынула его из ящика стола и, вскрыв конверт, пробежала глазами по четко написанным строчкам:

Уважаемая Вера Аркадьевна!
Уведомляю Вас, что на днях в Белом соборе я повстречалась с Ипполитом Ивановичем Губарем. Прошу Вас приехать ко мне.
Буду Вам очень рада. С глубоким уважением 13/VI 1920 г.
В. Лихачева

Прочитав письмо, игуменья поднесла его к свечке, сожгла и устало опустилась в глубокое кресло. Положив голову на руки, предалась тягостным размышлениям. Перед ее внутренним взором встал юродивый, божий человек, который, возвращаясь с гор, от Хвостикова, недавно посетил ее монастырь, рассказал ей о своей разведывательной работе на Кубани. Она представила его нищенский вид, лохмотья, и ей стало жаль этого человека.
«Боже, до чего приходится ему унижать себя! — воскликнула она огорченно и, невольно вздрагивая от поминутных ударов грома, подошла к окну, озарявшемуся вспышками молний, взглянула на стекло, по которому ручьями текла дождевая вода, добавила: — Переносить лишения...»
Потом нахлынули мысли о том, что и ей также приходится прибегать к конспирации, маскировке, играть роль «смиренницы» перед своим врагом, входить в его доверие.
Из коридора донеслись чьи-то резкие шаги. Игуменья вздрогнула, широко открыла глаза. Прошла минута. Кто-то отрывисто постучал в дверь. Охваченная испугом, игуменья торопливо встала и опять замерла.
Матушка, откройте, — донесся из-за двери голос матери Иоанны.
Игуменья щелкнула замком.
В келью в сопровождении надзирательницы вошел мужчина среднего роста, в сапогах, прорезиненном плаще и в белой бараньей папахе, с плетью в руке. Это был генерал Хвостиков.
Мать Иоанна отвесила своей повелительнице низкий поклон и молча удалилась.
— Черт меня угораздил приехать в такую погоду! раздраженно проговорил Хвостиков и, бросив плеть и, диван, снял шапку и мокрый плащ.
На нем была черная черкеска с костяными газырями, на тонком кавказском поясе висел в кобуре браунинг. Подойдя к игуменье, он пытливо взглянул на нее:
— Ну, чем вы тут занимаетесь?
— Организацией отряда, Алексей Иванович, — ответила игуменья, преданно глядя ему в глаза. — Ждем ваших распоряжений.
— Набегов не делали? — опускаясь в кресло, спросил Хвостиков.
Игуменья отрицательно покачала головой.
— Думали было напасть на коммуну, но не рискнули без ваших указаний.
— Что ж, правильно поступили, — одобрил генерал. — Сейчас нужно заниматься организацией повстанческих отрядов и вступать в бой только в вынужденных случаях.
— Пока еще нет нужды,— сказала игуменья улыбаясь. — Вот мы тихо-мирно и занимаемся сколачиванием отряда.
— И как люди? — спросил Хвостиков. — Идут?
— Слава богу, — ответила игуменья. — Каждую ночь пять-шесть, а то и десять человек приходят.
— И сколько же на сегодня отряд насчитывает? — поинтересовался Хвостиков, опираясь руками на колени.
— Уже до двухсот человек добирается, — сообщила игуменья.
— Это хорошо, — вскинув ногу на ногу, одобрил Хвостиков и заиграл носком сапога. — Я проехал почти по всем главным точкам. Все идет нормально, если не считать столкновения между чоновцами и повстанцами в Царицынской даче. Есаул Живцов и сотник Курунин допустили оплошность и несут теперь неоправданные потери. Я предупредил всех военачальников, чтобы они си своими отрядами немедленно направлялись в Майкопский, Лабинский и Баталпашинский отделы для объединения их в армию.
Да, в Царицынской даче дела неважные, — согласилась игуменья. — Если не помогут отряду леса, то гибель неизбежна.
— Да, там обстановка сложная, — сказал Хвостиков. — Отряд зажат со всех сторон большевиками.
— Кстати, недавно у меня был Ипполит Иванович Губарь, — вспомнила игуменья.
— А, врангелевский разведчик, — покивал головой Хвостиков. — Я с ним тоже встречался. Рассматривает Кубань, изучает настроение казаков.
— Тяжело ему, — сожалеюще сказала игуменья.
— А кому сейчас из нас легко? — Хвостиков остановил на ней вопросительный взгляд. — Мы все рискуем. Вера Аркадьевна, ради спасения России.
— Это верно, — согласилась с ним игуменья. — Но нервы так напряжены... — Она улыбнулась краешками губ и, подняв палец, предупредила: — Вы должны знать, Алексей Иванович. Я ведь играю роль вашей противницы.
— Понимаю, понимаю. — Хвостиков развел руками: — Иначе нельзя.
— Вот я и решила влезть в овечью шкуру, — захохотала игуменья. — Хочу большевичков за нос поводить.
— Конечно, тебя может спасти одна лишь конспирация, — согласился с нею Хвостиков.
— А как будет называться ваша армия? - полюбопытствовала игуменья.
— Я думаю назвать ее «Армией возрождения России», — сказал Хвостиков. — Именно в этом названии заключается весь наш политический курс.
— Какова же, если не секрет, предположительно будет ее численность?
— По моим скромным подсчетам — не менее тридцати тысяч. Это, так сказать, для начала.
— Замечательно! — одобрительно воскликнула игуменья. — Когда же вы думаете взять от меня отряд?
— Все будет зависеть от обстановки, — ответил Хвостиков с небольшой заминкой. — Вернее, от того, как мы подготовимся к выводу отряда. Разумеется, желательно это сделать поскорее, чтобы не повторить ошибку есаула Живцова.
— Да, да, — оживленно подхватила игуменья. — Я так опасаюсь этого.
— Риск, конечно, неизбежен, — сказал генерал. Возможны и неудачи, но главное — верить в успех дел.
— Куда же наш отряд направится? — поинтересовалась игуменья.
— В Преградную, — ответил генерал и, забарабанив пальцами по подлокотнику кресла, вздохнул мечтательно: — Ах, скорее бы сколотить армию и начать активные действия!
Игуменья поправила на коленях черное платье и, всматриваясь большими карими глазами в лицо генерала, спросила:
— А как ваша супруга, Алексей Иванович?
— Я вынужден был оставить ее в Кисловодске, — сказал Хвостиков, — после боев с красными. Что с нею теперь, ничего не знаю.
— Какой ужас! — всплеснула руками игуменья. — Нас же расстреляют большевики!
Хвостиков резко встал, пожал плечами, заглянул и трюмо.
— Безусловно, могут и расстрелять, если она попадется им. Но около нее два ее брата и врач. Они затем и остались, чтобы уберечь ее от красных.
— На вашем месте, Алексей Иванович, я ни за чтобы не оставила ее там.
— Я не мог поступить иначе, — угрюмо заявил Хвостиков.— Мы все время отходили под огнем, потеряли почти всех солдат. С горсточкой своих конвойных офицеров я кое-как вырвался из вражеского кольца. Скрывался в ауле Даутском у карачаевца Мамая Кочкарова. Потом перебрался в Сентийский женский монастырь, а теперь сижу в Кардоникской. Как только соберусь с силами, я еще покажу большевикам, где раки зимуют!
Игуменья уловила в голосе генерала нотки отчаяния, и это вселило в нее страх.
— Алексей Иванович, — спросила она после небольшой паузы, — вы уверены в победе над врагом?
— Безусловно, — с апломбом сказал Хвостиков. — Мы ведь не одни в борьбе с большевиками: нам помогают англичане и американцы. Их представители уже у меня, в штабе. Кстати, со мной приехал и полковник Полли. Ты знакома с ним. — Он взял плащ, папаху и плеть, поклонился: — Ну, Вера Аркадьевна, мне пора.
Игуменья проводила его на крыльцо.
Набабов и Полли уже давно ожидали Хвостикова в башенной приемной. На стене в бра горели свечи. У простенка — медный торшер, на нем тоже пламенела большая спермацетовая свеча, обвитая золотой лентой. Откинувших на спинку кресла, Набабов сидел у стола, на котором стоял чернильный прибор с изображением ангелов, трубящих в трубы, и медленно листал журнал с поименными списками казаков вверенного ему отряда. Полли на диване что-то записывал в блокнот.
Вошел Андрей Матяш, за ним грузно ввалился отец Фотий, стряхнули с себя дождевые брызги, поздоровались с американским эмиссаром.
Наконец явился и Хвостиков, бросил плащ и папаху на вешалку. Набабов проворно встал, вскинул руку к черной кубанке, медленно поднялся и Андрей, отдал генералу честь.
Хвостиков остановился у стола, пригладил волосы и, играя плетью, сказал по-начальнически покровительственно:
— Господа! Разрешите поздравить вас с выполнением трудной задачи, которая была возложена мною на полковника Набабова. Отряд создан, у вас порядочное количество бойцов с полным вооружением, полученным из рук наших американских и английских друзей. Теперь перед нами стоит более ответственная задача: вывести отряд из монастыря и направить его в станицу Преградную, где произойдет объединение разрозненных отрядов в одну армию. Смею вас уверить, что в недалеком будущем на Кубани и во всей России мы с помощью наших союзников покончим с большевиками. Вся русская армия под командованием барона Врангеля оснащена первоклассной американской и английской военной техникой.
— Да, да, русская армия может рассчитывать на нашу помощь, — заявил Полли, и его гладко выбритое лицо с лимонным цветом кожи и рыжими усиками оживилось Улыбкой.
Поднялся Андрей.
Ваше превосходительство, — обратился он к генералу, — разрешите вопрос?
— Пожалуйста, — наклонил голову Хвостиков.
Скажите, господии генерал, — нахмурился Андрей, — какой политики придерживается барон Врангель?
Хвостиков зажал в руках оба конца плети и, держа ее перед собой, резко бросил:
— Главное, он борется против большевиков, против совдепии!.. — Немного помолчав, он еще резче добавил: — Его лозунг: «С кем хочешь, но за Россию и против большевиков!..»
Андрей передернул плечами, застыл в суровом молчании. Его черные глаза зло бегали из стороны в сторону. Хвостиков не мог не заметить этого, гневно выдохнул:
— По всему видно, что вы человек ограниченною ума и далеки от политики. На первый раз я делаю вам замечание и предупреждаю, чтобы вы никогда не высказывались по этому вопросу: есть на то люди покомпетентнее вас, им и предоставлено право решать подобные вопросы.
— Дозвольте мне, ваше превосходительство, — попросил слова отец Фотий, тяжело приподнимаясь со стула.
— Говорите! — сердито бросил Хвостиков.
Поп разгладил на чреве черную рясу, и на его фиолетово-красном лице выразилось миролюбие. Остановив взгляд на генерале, он неторопливо забасил:
— Мы, како велит всевышний, полагаемся на своих, богом поставленных, начальников, идем вслед за ними. Мы обязаны поддерживать их во всем. Недоверие же к ним — суть признак того, что в человеке таится дух зла или же, паче чаяния, по его неопытности неправильно им понимается истинное положение нынешних событий... Вот и сейчас, яко мы услыхали пагубный вопрос господина хорунжего, нашего всеми уважаемого Андрея Филимоновича Матяша. Мне кажется, что он в силу своего непонимания, я бы сказал, старых самостийных взглядов, допустил неправильный вопрос, господин генерал. Но мы к нему должны отнестись снисходительно, ибо это одни из самых ревностных защитников Кубани. Он первый откликнулся на призыв господина полковника Набабова, много помог нам в организации отряда, оставив дома жену на сносях, больную мать-старуху, и пришел в отряд. Вы уж не взыщите, господин генерал, не примите близко к сердцу те словеса, которые вы услыхали от него.
Выслушав священника, Хвостиков уже более смягченным тоном сказал:
— Ну если так, то я... приветствую.

* * *

Утром Соня в спальне игуменьи на кровати, у изголовий, увидела две пуховые подушки. Она остановилась и даже задумалась на мгновение, потом прошептала:
«Что это матушка? На двух подушках спала? — Хотела уже приниматься за уборку, как взгляд ее вдруг остановился на окурке папиросы. Глаза расширились, и в голове промелькнула догадка: — Кто-то был у нее. Значит, не один кардинал Монтанелли грешил?»
Вошла игуменья, поздоровалась с келейницей и сразу же стала перед зеркалом наводить на щеки румянец. Соня убрала постель, подмела пол. Наконец остановилась с веником в руке и, удивленно глядя на игуменью, совершавшую туалет, спросила:
— Матушка, а разве монахиням можно употреблять пудру и краски?
Игуменья, не отрываясь от зеркала, улыбнулась.
— Да, белица, только в незначительном количестве. Господь бог любит все прекрасное, и почему бы ему не угодить в этом? А потом, голубушка, ты слишком стала любопытна. Это нехорошо. Запомни: аще обрящеши кротость, одолееши мудрость.
Соня почувствовала, как у нее от стыда загорелись щеки, уши, и она, чтобы скрыть от игуменьи свое покрасневшее лицо, нагнулась и поспешно принялась наматывать на швабру мокрую тряпку.

X

Всходило солнце. Белесоватое небо, озаренное шелковистыми лучами, совершенно очищалось от туч. Воздух был свеж и прозрачен. В саду на дорожках и аллеях, еще влажных от ночного ливня, виднелись причудливые сплетения, проделанные дождевыми червями.
У ворот, по вымытым кирпичам, выстилавшим двор, с винтовкой за плечами мерными шагами расхаживал часовой.
Казаки, узнав о приезде Хвостикова и американского эмиссара, заправляли койки в занимаемых ими помещениях, чистили сапоги.
После уборки Набабов построил отряд в колонну, приказал ждать особого распоряжения и не выходить из строя. Данила Конотоп с нетерпением ожидал появления генерала, то и дело поднимался на носках сапог, глядел через головы казаков.
В кельях также было оживление. Монахини торопливо наводили чистоту, курили душистыми смолами. Многие спрашивали друг у друга, кто приехал, зачем, но все только разводили руками.
В туевой аллее показалась Соня. Ее догнали монахини, за которыми следовали Набабов и Матяш. Полковник заметил келейницу. Глаза его пожирали молодую белицу.
Нарвав в саду цветов, Соня вернулась в келью игуменьи, поставила вазу с букетом на стол.
Раздались три удара в колокол, и гулкий звон с Перекатами откликнулся в тенистом лесу, постепенно замирая где-то на крутых берегах Кубани.
На паперти появились Хвостиков с плетью в руке, Полли и отец Фотий. К ним по ступенькам поднялся и Набабов. Андрей Матяш стоял впереди колонны казаков. Набабов открыл сбор и предоставил слово генералу. — Господа казаки! — прозвучал в тишине металлический голос Хвостикова. — Разрешите вас поблагодарить за то, что вы горячо откликнулись на мой призыв, организовались в отряд, способный на осуществление важных задач, стоящих перед нами, защитниками исконной своей Кубани и всей России от большевиков, посягнувших на нашу свободу и собственность. Против нас, казаков, никакая сила уже не устоит. Мы в своей борьбе будем неустрашимы. Пусть это знают враги наши! С нами бог и великие державы: Америка, Англия и Франция. Его движения и слова были резки и злы, в каждой фразе чувствовалась жгучая ненависть к Советской власти. Лицо сделалось землисто-серым, покрылось испариной. Он вытирал его и говорил долго и утомительно.
— Вот это енерал, шиковый, — перешептывались в строю. — Кажет, как из книги читает.
— Вученый и кажет по-вученому, — приподнимаясь на носках сапог, отозвался Конотоп.
Вслед за генералом выступил Полли. В рядах повстанцев наступила абсолютная тишина.
— Господа русские воины! — напряженно закричал эмиссар. — Я говорю от имени командующего морскими силами САСШ на Черном море. Мы пришли в вашу страну, чтобы навести в ней строгий порядок, задушить большевистскую революцию. Мое правительство имеет договоренность по этому вопросу с бароном Врангелем и генералом Хвостиковым. Мы уже начали отпускать вам оружие по этой договоренности. Теперь дело за вами, господа казаки. Вы должны показать свою сплоченность, силу и храбрость в борьбе с нашим общим врагом!
— Спасибо за помощь! — дружно закричали в колоннах.
Полли одобрительно мотнул головой и, как изваяние, застыл у загородки паперти.
Потом выступил вперед отец Фотий. Тяжело дыша и кряхтя от ожирения, он произнес басом:
— Братия, на вас возлагаются большие надежды! Вы призваны огнем и мечом очистить Кубань от большевиков.
Отвислые мясистые его щеки надувались, как мехи, с каким-то особенным шипением выпускали воздух сквозь ржавые и редкие зубы. Ежу тяжело было говорить. Повстанцы не шевелились. Поп протянул руку вперед, воскликнул:
— Помните, братия, проповедь святую: «Согрешающих перед всеми обличай, да и прочие страх имут!»
Сбор закончился. Колонны направились к своему корпусу, и казаки там занялись подготовкой к уходу из монастыря.
На конюшне просматривали и чистили верховую сбрую. По всему двору, покрытому прохладной тенью густых деревьев, копошились люди. Несколько казаков старательно укладывали на подводы корзины и мешки с провизией.
Хвостиков, Полли и Набабов закрылись в башне и, развернув на широком столе карту, приступили к изучению путей, по которым можно было безопасно провести свой отряд в район формирования армии.

* * *

На колокольне отец Фотий с биноклем в руках следил за лесистой местностью. К нему поднялся Андрей Матяш, спросил:
— Как дела, батька?
— Пока все тихо, — поправив на голове шляпу, ответил поп.
Андрей взял бинокль, принялся рассматривать станицу, лес, коммуну и хутор Драный, находившийся на полпути между монастырем и коммуной. Вдали на лесных дорогах виднелись подводы.
Вскоре поднялись на колокольню Хвостиков и Полли, шарить биноклями по лесу.
На колокольню взбежал Набабов, приложил бинокль к глазам и вдруг воскликнул:
— Господа! Интересное явление я вижу. Коммунары выходят на работу в поле!
Все навели бинокли на коммуну.
— Да, верно, — проговорил Хвостиков.
На лице Набабова расплылась широкая улыбка.
— Не прикажете ли, господин генерал-майор, «по. прощаться» с ними перед уходом, а?
Хвостиков опустил бинокль, взглянул на Полли.
— Как вы, господин эмиссар? Полли пожал острыми плечами:
— Вам виднее, господин генерал-майор.
— Случай уж больно заманчивый! — торжествовал Набабов.
— Пожалуй, — согласился Хвостиков.
Отец Фотий указал на пулемет, выставленный тут на случай набега чоновского отряда, обратился к Хвостикову:
— Ваше превосходительство, поручите мне дежурство около этой адской машины. А то моя душа не на месте. Наши-то ребятки не совсем хорошо умеют с нею обращаться. А оттуда того и гляди гроза разразится.
— А вы стрелять умеете? — не без интереса спросил Хвостиков.
— А как же, — многозначительно протянул отец Фотий. — Я ведь по воле божьей помогал генералу Деникину. Там и научился.
— А. Это прекрасно, — произнес Хвостиков. — Разрешите узнать, из какого сословия происходите?
— Исконный казак, — охотно ответил поп. — Прародители пришли с Запорожья во время второго переселения.

XI

На рассвете два бойца чоновского отряда ввели арестованного Козелкова в кабинет председателя ревком. За столом сидел Корягин, у открытого окна курил папиросу Жебрак. Корягин, казалось, прирос к своему месту, остановил взгляд на бывшем своем секретаре.
— Ну! Выкладывай, как шпионил? — спросил он. И сердце его зашлось от гнева.
Козелков, потупив голову, молчал. Пальцы судорожно теребили пуговицу на пиджаке, дрожали, точно от холода.
— Что, решил не отвечать, собачье отродье? — повысил голос председатель, и кровь застучала у него в висках.
Арестованный передернул плечами, остановил немигающий взгляд на нем, прохрипел:
— Рассказывать нечего. Тебе все известно.
У Корягина от ярости потемнело в глазах, захватило дыхание. Мускулы сжались. Он бросил стремительный взгляд на Жебрака, предупреждающе смотревшего на него, тяжело перевел дух и, забарабанив пальцами по столу, промычал:
— Понятно. — Вытер холодный пот на лбу и, пересиливая себя, спросил у допрашиваемого уже более ровным, однако настойчивым тоном: — Кто еще связан с бандой в станице?
— Этого я не знаю, — грубо и наотрез заявил Козелков. — Я пошел к Мишуре только затем, чтобы предупредить о предстоящем аресте.
— А еще о чем сообщил? — И о наступлении.
— Кто еще знает об этом, кроме Мишуры?
— Больше никто.
— Врешь, контра! — грохнул Корягин кулаком по столу, схватил допрашиваемого за воротник обеими руками. — Ты думаешь, я буду нянькаться с тобой? Признавайся, собачье отродье, или я из тебя душу вытрясу!
Жебрак поднял руку, спокойно сказал:
— Погоди, Петро. Мы еще успеем его допросить.
Корягин приказал чоновцам увести арестованного. Те подхватили Козелкова и быстро удалили из кабинета. Жебрак сел у стола, потер нахмуренный лоб, потом вдруг решительно сказал:
— Что ты делаешь, Петро?
Корягин отошел к книжному шкафу и, уставившись на секретаря, некоторое время сверлил его глазами, затем с сердцем произнес:
— Не понимаю! Ничего не понимаю!— Он опустился на свое место. — Будь спокоен, этой гидре того и надобно, чтобы мы ее по шерстке гладили, цацкались, как с ребятенком малым. Не можу я так вести себя, пойми ты, Николай Николаевич!
Сможешь, — Жебрак веско положил руку на стол.
— А! — Корягин выскочил из-за стола и, резко зашагав у стены, прошептал: — Какой мерзавец! Отребье Мартына Гречки.

* * *

Над закубанским лесом собирались грозовые тучи. Жебрак впереди бойцов чоновского отряда верхом на коне торопливо направлялся в коммуну. Дорога серой гадюкой извивалась по лесу, пересекала чистые поляны, луга с зелеными копнами сена, прижималась к берегу реки, и Жебраку приходилось ехать то в чаще, под низко нависшими ветвями деревьев, скрывавших даже свод голубого неба, то снова появляться на открытой местности.
Перед глазами — монастырь. Особенно хорошо была видна церковь, колокольня, в окне которой чернели маленькие человеческие фигуры.
Жебрак ритмично покачивался в седле, и длинные ветки иногда задевали его слегка, а то и до боли хлестали по лицу, но он как бы и не замечал этого. Когда солнце выглянуло из-за набухших дождевых туч, по его кубанке, черкеске и коню побежали тени, падавшие от листвы. Он пустил коня в намет и, оставляя позади себя поднятую пыль, помчался по дороге. За ним, не отставая, скакали чоновцы.
Вот они выехали из-за опушки леса, приблизились к воротам двора коммуны. Коммунары с вилами и граблями направлялись на работу в поле. Многие мужчины м парни были вооружены винтовками.
За толпой ехали на косилках косари, на конных граблях сгребальщицы.
Доронин увидел верховых, остановился. Жебрак спешился и, ведя коня в поводу, направился во двор, спросил у председателя о Юдине.
— В засаду собирается, — сказал Доронин, подавая ему руку. — Думает сделать глубокую разведку перед боем.
Привязав коня к дереву и ослабив у него подпругу. Жебрак пошел с председателем к уполномоченному. Тел увидел их, подал бойцам команду «вольно». Остановились у изгороди под белоствольной чинарой, отбрасывавшей далеко в сад свою громадную тень. Жебрак обратился к Юдину:
— У тебя все в порядке?
— Да. Мы хоть сейчас готовы в бой,— доложил уполномоченный и, указав на чоновцев, пояснил: — А это думаю еще разведку совершить.
— Значит, в двадцать один час — в условленном месте? — спросил секретарь.
— Да, — ответил Юдин.
— У меня все. — Жебрак поднял руку. Юдин зашагал к бойцам.
Доронин, проводив глазами конников, уехавших в засаду, почувствовал какое-то глухое смятение.
Показалась Батракова с газетами в руке. Она поправила на голове белый платок, зашагала к детской площадке, где играли ребятишки. Некоторые из них строили на песке укрепления, устанавливали в бойницы игрушечные пушки. Там же, среди малышей, были и няни. Батракова пригласила их в ясельный домик на читку газет, прошла в светлую комнату, остановилась у открытого широкого окна, на котором колыхалась марлевая занавеска. За окном расстилался покатый берег Кубани. Вдали, утопая в сизой дымке, виднелась станица Краснодольская.

* * *

Коммунары были уже на своем участке. Одни из них сразу же приступили к прополке бахчи, усыпанной полосатыми, еще незрелыми арбузами и дынями; другие принялись сгребать в валки и складывать в копны ранее скошенное сено. Сбоку зеленой стеной поднимался перезревший сенокосный луг, по которому ветер гнал широкие волны. Вот одна за другой застрекотали косилки, поплыли по поляне, оставляя позади себя длинные ленты скошенной травы.
Отряд Юдина находился в засаде. Лошади стояли в густых вербовых и калиновых зарослях. Тут же в кустах лежали бойцы, зорко следили за прилегающей лесистой местностью.
Юдин залез на кудрявую вербу, поникшую над тихой гладью пересохшей речушки, раздвинул ветки, и перед ним открылся весь луг, на котором трудились коммунары, повел биноклем по далеким лесным опушкам.
Нигде ничего подозрительного не было видно. Внизу на отвесном берегу реки стояли Мечев и Аминет,
неотступно следили за каждым движением своего командира, сидевшего в густой листве. Аминет сорвала калиновую веточку с зелеными ягодами, положила ягоду в рот, разжевала и, ощутив на языке горьковато-терпкий привкус, выплюнула, зашагала взад и вперед по голой бровке речного берега. В черных выразительных ее глазах светилось спокойствие, как у бывалого воина. Он казалось, совсем не думала о том, что ожидало ее впереди.
Вдруг из лесу выскочила группа повстанцев под предводительством Андрея Матяша. Юдин прирос к толстой ветке и снова повел биноклем. Бандиты скакали с обнаженными шашками, устремляясь через сенокос к коммунарам.
В одно мгновение работавшие в поле коммунары превратились в боевой отряд, и когда хвостиковцы, но подозревая, что те готовы встретить их дружным огнем, приблизились, по ним открыли стрельбу из винтовок. Среди нападающих произошло замешательство. Многие бандиты бросились врассыпную, побежали по открытой поляне к хутору Драному. Но в это время из засады вырвался чоновский отряд, преградил хвостиковцам путь. Впереди во весь опор несся на вороном коне Юдин, увлекая за собой бойцов своего отряда. За ним, не отставая, мчались Мечев и Аминет, высоко подняв обнаженные шашки.
Андрей и Конотоп не выдержали, оставили казаков, рванулись в лес и скрылись.
У опушки леса чоновцы настигли повстанцев, и на горячем солнце заискрились шашки. Юдин выделялся из общей массы бойцов. Его рука со страшной силой опускала острую полоску на головы врагов. Аминет, с трудом удерживая в поводу Ландыша, рвавшегося вперед, словно сквозь сетку, видела мелькавшего в общей массе бойцов Мечена. Враг, рассыпав по полю свои незначительные силы, не мог нанести чоновцам хоть какой-нибудь ущерб, метался из стороны в сторону. Лишь некоторые хвостиковцы, видя безвыходное положение, с отчаянием бросились в смертельную схватку, и тогда слышались тяжелые удары, стоны...
Окруженные бандиты постепенно слабели. Их становилось все меньше и меньше. Вот они, побросав оружие закричали о пощаде. Кольцо чоновцев еще сильнее сомкнулось вокруг них, и бой закончился.
Юдин смахнул рукавом гимнастерки пот с покрасневшего лба и, осадив коня, приказал пленным спешиться.
Те повиновались и под конвоем быстро зашагали по высокой траве на дорогу.
Мечев подмигнул Аминет, крикнул на ходу:
— За мной!
Девушка улыбнулась ему, толкнула коня задками сапог и вмиг поравнялась с Мечевым, сбила набекрень кубанку, подмигнула:
— Джигит! Я никак не думала.
— Это ж почему? — спросил Мечев и осадил Сокола. Аминет заспешила:
— Ты же первый раз в бою. А это очень страшно без привычки.
— Конечно, — ответил Мечев.
В светлых, почти прозрачных его глазах, напоминавших бездонное небо, сияла улыбка.
Собрав оружие, оставленное врагом на поле боя, и сложив его на подводы, Мечев и Аминет направились вслед за конвоем.
Доронин пригнал на участок линейки, находившиеся в укрытии. В глазах растерянность, на темно-синем пиджаке, фуражке, брюках и сапогах виднелась пыль.
Юдин подскакал к нему и, задыхаясь от волнения, крикнул:
- Павел, пошли подводы за ранеными!
Он указал рукой вперед на группу чоновцев и помчался к ним. Верховые препровождали пленных в коммуну.

* * *

Чоновцы вместе с пострадавшими товарищами приближались ко двору коммуны. У ворот стояла толпа. Многие женщины плакали, голосили.
На стыке двух дорог бойцы повстречались с переезжавшим в коммуну Градовым. Позади подводы, подгоняя корову в налыгаче, шагал сам хозяин. Леонид шел рядом с лошадью. Высоко на подводе, нагруженной кроватью, сундуком, табуретками, периной, клетью с курами и утками, сидела, как на покути, Анастасия Лукьяновна — жена Ивана Филипповича. Подъехали к коммунарам. Глаза старухи неожиданно задержались на раненых, наполнились ужасом.
— Заезжайте во двор, — пригласил Доронин старика. Градов почесал затылок и, обеспокоенно поглядывая на свою старуху, пробормотал в бороду: — Что ж, заедем.
Он взял у сына вожжи, тронул лошадь кнутом. Та уперлась ногами в землю, потащила арбу.
— Тпру, тпру! — яростно закричала Анастасия Лукьяновна и, потрясая кулаками, принялась ругать мужа.
— Чего раскудахталась? — спросил он сердито и вытер испарину на лице рукавом полотняной рубашки.
— А тебе хиба не видно, быдло бестолковое, что ото такое?— указала она на раненых.
— Но! — зачмокал Градов на лошаденку.
Тпру, кажу тебе! — выходила из себя Анастасия Лукьяновна. — Все равно будет по-моему!
Юдин покачал головой и недовольно посмотрел на коммунаров, сопровождавших на линейке пострадавших. Те поняли его, стегнули лошадей и скрылись вместе с толпой в воротах двора.
Градов плюнул с досады и, снова ударив лошаденку вожжами, зачмокал на нее. Жена закричала еще свирепее:
— Геть от кобылы! Я зараз же поеду до дому! Не хочу в твоей коммунии. Век ее не бачила и мне было байдуже. Привез сюда труситься и ждать смерти? Ото люди безвинные за что пострадали? Вези меня назад. Слышишь? А то как возьму рубель, так будет тебе коммуння!
— Не позорь меня перед народом, — сказал Градов рассудительным тоном, срывая лошадь с места.
Арба медленно, скрипя немазаными колесами, въехала на широкий двор, остановилась под чинарой.
У длинного здания, около раненых, суетились коммунары. За железной изгородью сада, заглядывая в просветы, толпились ребятишки. Пострадавших отвели в помещение. Из открытых окон дома донесся женский плач, возбужденный разговор.
Анастасия Лукьяновна, увидев эту картину, опять набросилась на мужа с бранью. Потом закрыла лицо фартуком, голосисто запричитала:
— Побросали свое добро, бисови души, приехали в коммунию. На черта вы тут нужны кому!
Градов молча скреб затылок, недовольно встряхивал головой.

XII

По узкому кривому коридору старого здания Мечев направлял пленного на допрос к уполномоченному. В небольшой комнате с одним зарешеченным окном,
уходившим в старый заброшенный сад, пахло сыростью.
Юдин сидел за столом, и лицо его, освещенное с одной стороны солнечным светом, падавшим в окно, было бледным и строгим. Пленный переступил порог, бросил на уполномоченного надменный взгляд, потупился. Черный полинялый бешмет на нем изорван, волосы растрепаны. Юдин смерил его глазами: — Фамилия?
— Трегуб.
— Из Краснодольской? — Да.
— Есть пулеметы в банде? Трегуб молчал.
— Я к вам обращаюсь, слышите? — повысил голос Юдин.
— На вопросы отвечать не буду, — категорически заявил Трегуб.
Юдин побарабанил пальцами по столу, как бы решая, что с ним делать, потом махнул рукой:
— Увести!
Мечев удалил бандита и тут же доставил следующего. Юдин долго глядел в упор на пленного, спросил: — Кто командует бандой?
— Полковник Набабов, — словоохотливо ответил допрашиваемый и, помолчав, встрепенулся: — Туда недавно приехали генерал Хвостиков и американский военный представитель Полли. Думают всех казаков увести в станицу Преградную на формирование армии.
Это сообщение для Юдина было ценным.
— Когда же они уйдут из монастыря?
— Говорили, завтра.
— А пулеметы в банде есть?
— Есть.
— Много?
— Кажись, четыре или пять. А сколько человек в банде?
— Было около двухсот, а теперь поменьшало.
— Игуменья помогала Набабову? — допрашивал
— Ни! — мотнул головой пленный. — Игуменша в дела отряда не мешалась. Слыхал я, что она ругалась с Набабовым из-за нас, не хотела, чтобы мы поселялись в монастыре.
— Вы откуда? — спросил Юдин.
— Вот, — пленный указал через плечо, — из хутора Драного.
— Кто у вас дома?
— Жинка, батько и маты, старики.
— Какое хозяйство?
— Пара коней, две коровы, — перечислял допрашиваемый, — хата, клуня и так всего по мелочи.
— Что же вас заставило пойти в эту шайку? Пленный пожал плечами.
— Да... меня сманули, — с трудом произнес он. — Я после уже каялся, но было поздно.
— Что же вам говорил Хвостиков?
— Призывал бороться против Советской власти. Ну, говорил еще и о том, что Америка и Англия помогают ему оружием.
— А вы надеетесь на эту помощь?
— Кто надеется, а кто так. Говорят: на бога надейся, а сам не плошай.
Юдин задал еще несколько вопросов и приказал Мечеву увести пленного.

* * *

Вечерние сумерки надвигались с востока, ползли по накаленной земле и постепенно сгущались в непроглядную темноту ночи. В саду тревожно чивикнула сойка, забила крыльями и снова утихла. С реки потянул свежий ветерок, и в воздухе резко запахло ароматом спелых плодов. Во дворе коммуны наступила тишина. У ворот и калиток, выходивших в лес, стояла охрана. Патрули время от времени делали обход, прислушивались к каждому подозрительному шороху. В окнах домов — не единого огонька. Везде мрак и молчание.
Чоновский отряд под командованием Юдина направился вдоль лесной дороги. В небольшом обозе двигалось несколько повозок с боеприпасами и продовольствием. Лошади шли шагом, изредка похрапывали. Люди не курили и не разговаривали.
Через четверть часа отряды соединились на стыке двух дорог, идущих из коммуны и монастыря в станицу. Командиры, не слезая с коней, собрались под ветвистым дубом. Юдин тихо сообщил Жебраку и Корягину о том, что ему рассказали на допросе пленные.
— О Хвостикове и американце нам тоже известно, — сказал Корягин, держа левую руку на эфесе шашки. — Дочка Калиты с нашей разведкой встречалась в лесу.
— Так вот,— продолжал Юдин после небольшого молчания, — Хвостиков прибыл туда за формированием и завтра в ночь вместе с бандой должен покинуть монастырь.
К ним подбежал Вьюн, посланный начальником разведки, и доложил, что на участке Леонида Градова противника не оказалось. Юдин приказал ему, чтобы он передал командиру — продолжать выполнение ранее поставленной задачи.
— Есть, выполнять! — отчеканил Вьюн и нырнул в чащу леса, окутанного густою темнотой ночи.
В разведку было снаряжено еще две группы бойцов: одна во главе с Иваном Градовым, а вторая — с Меченым. Корягин, Жебрак и Юдин разъехались в разные стороны.
Колонны потянулись на дорогу, ведущую в монастырь. Испуганные галки вились в темной выси, каркали.
Мечев с пятью бойцами пробрался тропой между густых деревьев на изволок. Прислушался к лесному шороху. Винтовки держали наизготовку. Всюду тихо, темно, лишь изредка покажется из-за тучи мутный луч золотого полумесяца и опять погаснет.
Колонны развернулись. На правом фланге с двумя взводами пробирались Юдин и Ропот, на левом — Корягин и Гуня; в центре — Жебрак и Доронин.
Градов, крадучись вдоль берега Кубани, держал на боевом взводе ручной пулемет, напрягал глаза до боли, прощупывая в темноте каждый подозрительный предмет.

* * *

Разведка донесла Хвостикову о наступлении чоновских отрядов на монастырь.
Во дворе подняли тревогу. Банда в одно мгновение стала под ружье у церкви, замерла в ожидании распоряжения.
Хвостиков взбежал на паперть, объявил о наступлении чоновцев и, взмахнув плетью, скомандовал:
— На молитву — шапки долой!
Повстанцы опустились на колени, обнажили головы.
— Начинай! — приказал генерал.
Казаки заунывно загудели протяжными голосами:
«Спаси, господи, люди твоя...»
В монастыре стоял сплошной молитвенный гул, наводя страх, тоску и уныние.
Монахини закрылись в своих кельях, упали на колени перед образами и также начали молиться. Соня вбежала к игуменье, бросилась к ней и, задыхаясь от волнения, воскликнула:
— Матушка, матушка!..
— Ничего, дитя мое, ничего, — прервала ее игуменья. — Успокойся. Нам теперь лучше будет.
— Слава богу! — перекрестилась Соня. Со двора донеслись слова молитвы:
«На сопротивные даруя и твое, сохраняя крестом твоим жительство».
В лесу, с той и с другой стороны, произошло столкновение разведывательных групп. Выстрелы их становились все слышнее и слышнее. Было видно, что чоновские отряды быстро продвигаются вперед.
Игуменья дрожала за свою судьбу, металась по келье. Соня шлепнулась на колени и, торжествуя, начала класть на себя широкие кресты и бить земные поклоны. Игуменья бросила на нее косой взгляд, простонала:
— Ох! Не радуйся, дитя мое.
— Почему, матушка?! — Соня обернулась к ней. - Нас ведь освободят! Вы же сами желали.
Игуменья удалилась в спальню и оттуда добавила:
— Перестань. Не ровен час, все может случиться. Это не игра какая-нибудь, а бой. Молчи лучше. А не то — проси бога о пощаде.
— И не буду!— сказала Соня. — Нас никто не троись Игуменья, прислушиваясь к выстрелам, закрыла глаза.
— Позови, дитя моё, — попросила она страдальческим голосом, — позови мать Иоанну.
Соня выбежала в коридор и на мгновение остановилась.
«Боже мой! — произнесла она шепотом, скрестив на груди руки. — Неужели?.. Нет, нет! Это мне показалось». Она рванулась вперед и помчалась к надзирательнице.
Закончив молитву, банда рассыпалась у кирпичной ограды, замерла. Защелкали винтовочные затворы, и снова ни звука.
Разведка под нажимом чоновских отрядов поспешно отступала к монастырю. Выстрелы участились, и эхо с треском разливалось по всему лесу, поглощалось крутыми берегами Кубани.
Хвостиков и Набабов носились из конца в конец залегшей цепи, давали короткие распоряжения. Шум боя приближался. Уже четко слышались ружейные и пулеметные выстрелы, отдавались на лесных опушках: ах! ах! тра-та-та! тра-та-та! ах! ах!
Конотоп со своими разведчиками наконец вбежал во двор, залег за оградой и, глядя в ее решетчатые просветы, стал шарить глазами по черному лесу, прислушиваться к выстрелам.
Пальба прекратилась.
К Хвостикову подбежал Данилка Конотоп, доложил о приближении чоновцев.
Набабов запер ворота. Прошло несколько минут напряженного молчания.
— Приготовиться к бою! — раздалась команда полковника.
У ограды поднялись винтовки.
— Пли! — вырвалось в гробовой тишине. Грянул дружный залп. В воздухе запахло пороховым дымом. Чоновцы, прячась за деревьями, открыли интенсивный огонь с левой опушки леса, прилегавшей к восточной поляне перед монастырем, громко закричали «ура», но в атаку не поднимались.
Набабов поспешно перебросил на восточную часть двора подкрепление. Бандиты ответили массированным огнем из винтовок и ручного пулемета по взводам Юдина и Ропота, лежавшим в укрытиях.
Но в это время бойцы Жебрака и Доронина, сохраняя тишину, начали атаку. Они бросили во двор несколько ручных гранат. Раздались взрывы, послышались стоны раненых.
Конотоп, лежа на животе, нащупывал глазами людей в темноте и палил по ним из обреза.
Перестрелка разгоралась. Пули свистели, ковыряли кирпичные стены монастырских построек, решетили Железные ворота.
Отец Фотий сидел на колокольне и зорко следил за спихивающими огоньками выстрелов по всей опушке леса.
На помощь к нему пришел Гиря. Зарядили пулемет и сели у простенка между высокими открытыми окнами.
— А что, батька, — обратился Гиря к попу, — смогем мы удержаться, не вышиблют нас отседова?
— Бог ведает, братец, — подобрав под себя рясу ц натянув на лоб широкополую шляпу, ответил отец Фотий. — Все в руцех божих.
Гиря выглянул в окно, посмотрел на темную опушку леса, откуда велась стрельба по монастырю.
— А ежели нас прищучат, ты тоже уйдешь с нами? — бросив короткий взгляд на попа, опять заговорил Гиря каким-то неестественным голосом.
Поп подумал, затем сказал:
— Нам и бежать-то некуда. Там чоновцы закрыли все дороги, а здесь непроходимое болото. Разве только по косе.
Чоновцы под покровом ночи осторожно подбирались к стене монастырской ограды. Лес гудел и стонал от ружейной пальбы. Слышались оглушительные взрывы гранат. Раненые, кто еще не потерял последние силы, уползали к укрытиям. Некоторые из них громко охали, просили оказать помощь, но на них никто не обращал внимания.
Хвостиков подал сигнал для пулеметной стрельбы с колокольни. Поп сказал казаку:
— Следи, чтобы не заело! Ленту направляй.
Припав к пулемету, он открыл огонь. Чоновцы отхлынули к исходным позициям, залегли за деревьями. Пулемет умолк.
— Все исчезли! — следя за противником, выдохнул отец Фотий.
Гиря метнул на него стремительный взгляд.
Со стороны наступающих снова заработали пулеметы, возобновилась винтовочная стрельба.
Поп опять прирос к ручкам пулемета, нажал гашетку. Над монастырем повисло грозное татаканье, запели пули.
Гиря невольно задрожал всем телом, и его сердце, казалось, остановилось на мгновение. Сознание затемнилось какою-то невидимой завесой, помутнело, мускулы сжались, как боевая пружина. Пулемет строчил, заглушая шум разыгравшегося боя в монастыре. Гиря не выдержал, с силой вонзил кинжал попу между плеч.
— Вот тебе, лохматая собака!
Он кинулся к пулемету и стал поливать банду свинцовым дождем. Во дворе поднялась паника. Повстанцы побежали к реке, но неожиданно для них с правого берега Кубани ударил пулемет и захлопали винтовки.
Хвостиков и Полли, под прикрытием двух своих пулеметов, оттеснивших заслон за рекой, стали отступать с казаками по косе.

XIII

Иван Градов, цепляясь за корни на крутом берегу реки, спустился к водоплеску, сел на корягу. Перед его глазами брели люди по мелководью. Градов открыл по ним огонь из пулемета. Вокруг него свистели пули, впивались в деревья, булькали в быстрине реки. Он прянул к обнаженным корням старого дуба. На берегу залегло несколько бойцов, среди них был и Вьюн. Он по-кошачьи прыгнул с обрыва на корягу, перебросился к старику и, просовывая ствол карабина между спутавшимися корнями, до боли стиснул зубы.
— Дядя Иван, — прозвучал его голос, — откуда взялась эта коса?
— Такая уж наша река, — следя за противником, ответил Градов. — Сегодня там глубина, дна не достанешь, а завтра нанесет целый остров, да особенно в половодье.
Бандиты снова показались на косе. Вьюн щелкнул затвором. Грянул выстрел. Градов приложился к пулемету и, когда верховые скопились на косе, открыл огонь вместе с другими бойцами, залегшими на обрыве.
Из-за речки дружной пальбой отозвался и заслон.
Корягин вместе с Гуней подводили бойцов к монастырской стене. К ним поспешно подошел Жебрак, сказал:
— Что за диковина, товарищи? Слышите, как с колокольни бьет пулемет по банде?
— Да вот, — задерживаясь, отозвался Корягин. — Из-за этого нельзя штурмовать.
— Диву даемся, — басом добавил Гуня. Путаясь в высокой траве, они направились к чоновцам.
Стрельба с колокольни прекратилась.
Чоновцы с криком «ура» кинулись к ограде, но бандиты вновь начали отстреливаться, заставили их приостановить атаку. С колокольни опять ударил пулемет, но
вдруг замолк. Затем внутри колокольни послышалась стрельба.
Юдин прижался к шершавому стволу дуба, у которого залег Жебрак со своими бойцами. К ним подбежал Корягин.
— Ну как, товарищи? — спросил он поспешно. — Будем наступать? У врага что-то неладное. Вишь, какая перестрелка идет!
— Немного повременим, — сказал Юдин, продолжая с напряжением глядеть на монастырь.
Корягин приник за пнем, коснулся ухом земли. До него донесся тяжелый стон. Он напряг слух и ясно услыхал громкое оханье.
«Ранен! — мелькнуло в его голове. — Надо помочь».
Стон усилился. Не теряя ни минуты, Корягин пополз к бойцу.
— Куда тебя ранило, браток?
— В плечо и ногу, — слабо простонал чоновец. — Крови много потерял.
— Двигаться можешь?
— Куда там.
— Ну давай мне на спину, — сказал Корягин, взвалил на себя раненого и направился в тыл.
К нему подоспели два санитара с носилками, взяли бойца и, выбирая безопасные места, канули в темноту.
Корягин вернулся. Пробираясь мимо бойцов, лежавших в цепи, он неожиданно наткнулся на Доронина.
— Ну что? — спросил тот. — Где Юдин и Жебрак? Какое будет решение?
— Да вот, — ответил Корягин. — Видишь, что творится?
Через несколько минут чоновцы со всех сторон бросились на штурм монастыря.
Мощное «ура» пронеслось из конца в конец наступающих цепей. Бойцы кинулись к ограде, полезли на нее. Многие уже со стены палили по бандитам, отступавшим в сад, к озеру и болоту.
На правом фланге, берегом реки, во двор проникли Градов и Ропот со своими подразделениями.
Мечев и Вьюн с несколькими смельчаками прорвались к восточной части ограды, упиравшейся в болото, и с тыла ворвались в сад. Хвостиковцы, окружавшие колокольню, обратились, в бегство. Но чоновцы настигли их. Засверкали кинжалы. Началась резня. Леонид Градов подоспел на помощь товарищам. Еще несколько секунд, и небольшая вражеская группировка вся была уничтожена.
Повстанцы под командой Набабова беспорядочно отстреливались, отходили к реке, в панике бросались в воду на лошадях. Генерал вместе с американцем мчались впереди них, нахлестывая своих коней.
Градов припал к дереву, застрочил из пулемета. Бойцы тут же установили трофейный тяжелый пулемет и открыли по банде огонь, не давали ей наладить в своих рядах хоть какой-нибудь боевой порядок.
По всему монастырскому двору лежали убитые и раненые.
Гуня вместе со своими бойцами побежал к запертой двери колокольни, и дружные приклады забарабанили в нее.
— Эй, кто там! — раздался громкий бас Гуни. — Открывай, каналья! Слышишь? Сурьезно упреждаю!
Никто не отозвался. Гуня махнул рукой и, оставив у двери двух чоновцев на страже, с остальными помчался к реке, где все еще продолжали греметь выстрелы. Но в это время стрельба почти затихла, бандиты, зажатые со всех сторон, бросали оружие, сдавались в плен.
Юдин приказал бойцам собрать у церкви всех захваченных и построить в колонну.
На востоке совсем уже разгорелась заря. Гуня остановился в туевой аллее, снял бриль, вытер пот с лица, сказал:
— Ох и запарился!
К нему подошел Ропот, улыбнулся, стал рассказывать о своем бое с бандитами, которые спрятались в купальне. Гуня молчал. Градов вскинул на плечо ручной пулемет, воскликнул с досадой:
— Эк, черт побери! Косу-то мы не заметили.
Юдин и Жебрак направились к Доронину и Корягину, стоявшим у колокольни.
— Ну что? — спросил Жебрак. — Не выходят?
— Нет, — ответил Доронин. — Молчат.
— Боятся, — добавил боец, стоявший на часах. Юдин постучал в дверь, позвал:
— Выходите.
— А может, они не хотят сдаваться? — сказал Корягин. — То нечего с ними и цацкаться!
— Напуганы, — спокойно произнес Доронин.
Внутри колокольни, где-то вверху на лестнице, послышались осторожные шаги. Стоявшие у двери затихли, прислушались. Стук каблуков усилился. Потом почти внизу неожиданно замер. Жебрак приложил ухо к двери, обитой железом, и только тогда обнаружил, что она вся изрешечена пулями. До его слуха долетел неясный шепот.
— Ну-ну, смелее, смелее, братцы! — сказал он хладнокровным голосом. — Вас никто не тронет.
— Позовите Юдина, — раздался неровный бас за дверью. — А так мы не сдадимся.
— Я здесь, — отозвался уполномоченный. — Выходите, не бойтесь.
На лестнице снова раздались шаги, и дверь, наконец, отворилась. В темноте на пороге показался приземистый казак в шапке и черкеске.
— Сколько вас тут? — спросил Юдин.
— Семь человек, — доложил казак.
— Зовите их сюда, — приказал Юдин.
Казак обратился к стоявшим на лестнице, глухо проговорил:
— Братцы, выходите. Все равно теперь.
В дверях стали появляться темные фигуры казаков. У каждого карабин в руках, через плечи патронташи.
— Кто у вас старший? — обратился к ним Юдин.
— Я, — выступил вперед Гиря.
Его ввели в башню. На столе горело несколько сальных свечей. Гире предложили сесть. Жебрак остановил взгляд на казаке. Юдин опустился в кресло.
— Ваша фамилия? — спросил он миролюбивым тоном.
Гиря помедлил, как бы вспоминая что-то, глухим голосом назвал себя.
— Кто стрелял из пулемета по банде?
— Я, — ответил Гиря, и лицо его, обросшее бородой, сделалось точно каменным.
— Молодец! — похвалил Юдин и продолжал глядеть ему в широко открытые глаза: — Кто еще был с вами на колокольне?
— Поп Фотий. Он стрелял из пулемета во время первой атаки. Но я... прирезал его.
Юдин переглянулся с Жебраком и снова обратился к Гире:
— А как же получилось, что вы стреляли против своих?
— Так уж вышло, — пробормотал Гиря.
— А как попали на колокольню эти казаки? — спросил Юдин.
— Они присоединились ко мне во время боя, — ответил Гиря уже более спокойным голосом. — Говорят, что перед вашим наступлением на монастырь хотели вернуться домой, но побоялись. А когда началось сражение и я ударил по банде из пулемета, они прибегли ко мне, заперли дверь и в слуховые окна начали отстреливаться.
— Ну а все-таки, что заставило вас перейти на нашу сторону? — Юдин остановил вопросительный взгляд на пленном.
Гиря неопределенно пожал плечами, потупился, и на лбу у него, густо покрытом бронзовым загаром, легли две глубокие борозды.
— Як вам сказать, — после продолжительного молчания начал он снова. — Тут все по глупости. За дурною головою и ногам нема покою.
Голос его неожиданно прервался, и на глазах заблестели слезы. Наступила неловкая тишина.
— Это вы зря, — протянул Юдин.
Гиря положил руки на колени и несколько времени как бы собирался с мыслями.
— Не зря, — наконец промолвил он. — Осрамил я себя. — Заложив большой палец за пояс, на котором висел кинжал, он выкладывал: — Обманули меня негодяи. Пили, гуляли, а потом... очутился в банде. Протрезвел, да было уже поздно.
Юдин обратился к Жебраку и указал на Гирю:
— Как по-вашему, Николай Николаевич? - Что ж, поверим, — ответил Жебрак.
Юдин окликнул Мечева, приказал отпустить Гирю.
— Есть освободить! — и Мечев указал казаку на дверь.
Гиря нахлобучил шапку, поблагодарил командира, затем остановился у порога, спросил:
— А не задержат меня в хуторе?
— Не беспокойтесь, — ответил Юдин. — В Драный мы сообщим. Идите.
— А как же насчет тех казаков, яки были со мной? — обеспокоился Гиря.
— После разберемся, — сказал Юдин.
— Ну, спасибо, — второй раз поклонился Гиря и скрылся за дверью.

* * *

В келье игуменьи монотонно стучали часы. На стене в никелированном бра теплилась стеариновая свеча.
Игуменья лежала в постели. У ее изголовья сидела мать Иоанна. Все прочие старухи монахини стояли перед иконами на коленях и били земные поклоны.
Наконец игуменья открыла глаза, простонала. Монахини бросились к ней, со слезами начали успокаивать ее, просили бога о помощи.
В келью в сопровождении матери Сергии и келейницы Сони вошли Корягин и Жебрак. Мать Иоанна поспешила им навстречу, всплеснула руками.
— Ах, спасители наши! — пропела она плачущим голосом. — Ах, избавители наши!
— Постой, постой, Христова невеста! — приподняв руку, прервал ее Корягин. — Гляди, как завыла. Пущай выйдет сюда игуменша.
— Она лежит больная, раб божий, — прослезилась старуха, пристально всматриваясь в него и Жебрака. — Со вчерашнего дня не поднимается.
— Сильно занемогла моя голубушка, — добавила мать Сергия. — В жару лежит, сердешная. Я же говорила вам.
— А что с ней? — спросил Жебрак.
— Перепуг, раб божий, — пояснила мать Иоанна. — Пули попали в ее келью, чуть было не убили. Она в беспамятстве.
— А сейчас как? — спросил Корягин.
— Лучше.
— Проводите нас к ней.
Корягин шагнул в спальню. Монахини переглянулись, последовали за ним.
Игуменья с закрытыми глазами лежала на кровати под легким одеялом. Голова закутана черным платком, на лбу — мокрое полотенце. Щеки горят легким румянцем.
Вошедшие остановились у ее кровати. Мать Сергия перекрестила игуменью, прошептала:
— Матушка, вам лучше?
Игуменья страдальчески покачала головой, молчала.
— Вот люди, — прибавила мать Иоанна, — хотят с вами поговорить.
Какие люди? — раздался слабый голос игуменьи. Начальство из станицы, — пояснила старуха.
— Наконец, наконец-то, — простонала игуменья. И ей опять стало плохо.
Мать Иоанна замахала руками на присутствующих. Корягин и Жебрак отошли к двери. Соня хотела что-то сказать, но закусила губу. Она стояла у окна с разбитыми стеклами, в которое уже проникал свет разгоравшейся зари, и, не спуская встревоженных глаз с игуменьи, думала:
«И все из-за этих бандитов. Слава богу, хоть выгнали их из монастыря».
— Придется за доктором послать, — сказал Жебрак.
— Боже упаси! — испугалась мать Иоанна и отмахнулась обеими руками. — Не надо, не надо врача. Здесь воля божья!
Корягин усмехнулся. В голове мелькнуло: «Эк, чертовка! Туману какого напустила. Всыпать бы ей по самую завязку! А то еще доктора. — Он перевел взгляд на Жебрака и снова подумал: — Не понимаю тебя. Ей-богу, скучный ты человек, Николай Николаевич, в этих делах!»
Жебрак указал головой на дверь. Они вышли в коридор. За ними последовала келейница. Корягин почувствовал, что на душе у него отлегло, спросил Соню:
— Ну, а ты как живешь здесь? Не думаешь вернуться домой?
Соня пожала плечами, потупила голову. Корягин направился к выходу, пояснил:
— Это дочь моего соседа, Николай Николаевич, Якова Калиты.
— Помню, — сумрачно протянул Жебрак и, помедлив, с тем же равнодушием обратился к послушнице: — Чем же вы тут занимаетесь?
Соня робко улыбнулась, и по ее лицу скользнула едва заметная трепетная тень. Девушка слегка передернула плечами и застенчиво прошептала:
— Всем, что заставят.
— А игуменья вас не обижает? Нет. Она добрая.
Показались Аминет с красным крестом на левом рукаве и Вьюн с карабином, висевшим на погонном ремне через плечо.
— Вас товарищ Юдин требует к себе, — обратилась санитарка к председателю ревкома и секретарю комячейки.
Корягин подмигнул Соне, шутливо заметил:
— Видала, какие у нас девчата?
Соня и Аминет взглянули друг на друга. Жебрак п Корягин, оставив их в коридоре, направились к выходу.
— Тебя как зовут? — спросила Аминет.
— Соня, — нерешительно ответила келейница.
— Соня? — переспросила Аминет, как бы припоминая что-то.
Заостренное лицо Вьюна сияло широкой улыбкой, тернинки глаз радостно блестели. Он протянул келейнице руку:
— Здравствуй, Соня!
— Здравствуйте, — промолвила девушка.
— Это наша станичница, — поспешно сказал Вьюн, обращаясь к Аминет. — Ой, дура! Ушла в монастырь. Что тут хорошего?
— Да, да. Я теперь помню, — с расстановкой проговорила Аминет. — Мне рассказывала Клава Белозерова.
— Да ты совсем бросай это монашество! — посоветовал Вьюн послушнице. — На кой ляд оно тебе нужно? Что тут делать? У нас бы в комсомол вступила.
— Ты будешь в станице? — дотронувшись до плеча Сони, резко спросила Аминет.
Соня с опаской оглянулась: в коридоре никого не было.
— Буду, — сказала она шепотом.
— Заходи к нам в коммуну, — пригласила ее Аминет, направляясь к двери. — Мы поможем тебе.

XIV

Мать Иоанна, прикрыв плотнее дверь, поспешила в спальню. Игуменья сбросила с себя одеяло, выглянула в окно.
— Что, ушли? — спросила она сиплым голосом.
— Не поднимайтесь, не поднимайтесь, матушка! — замахала на нее руками мать Иоанна. — Ради бога, лежите! Они могут еще вернуться. Упаси бог, лягте!
— Нет, теперь уже никто не придет, — дрожала всем телом игуменья.
— Дождитесь, хоть пока они выедут со двора, — умоляюще просила мать Иоанна.
— Ох, как мне все надоело! — тяжело вздохнула игуменья. — Они, слава богу, ничего обо мне не знают. А я так боялась, чтобы Козелков не выдал.
— Не должно быть, чтобы он им сознался во всем,— шептала мать Иоанна. — Потерпите еще с полчасика, матушка.
Игуменья протяжно заохала, легла.
В передней монахини стояли на коленях, били земные поклоны перед образами.
Мать Иоанна припала к окну. За оградой чоновцы садились уже на лошадей.
В спальню набежали монахини, столпились у окна и, призывая друг друга к тишине, зашикали, устремили взоры на чоновцев. Мать Сергия просеменила на цыпочках к игуменье, прошептала:
— Матушка, они уже приготовились. Сейчас уедут.
Игуменья опять вскочила с кровати. Увидев за окном Мечева, сидевшего на коне, остановила глаза на пленных, всплеснула руками:
— Боже мой! Что с ними будет?

* * *

Чоновские отряды двинулись по лесной дороге: в Краснодольскую. Впереди везли убитых. За ними тянулась кавалерия, конвойные гнали пленных.
Солнце поднялось уже на дуб, и прохладные лучи пронизали весь левобережный лес, трепетали и плавились на омытых росой темно-зеленых листьях деревьев.
Командиры ехали молча. Корягин вынул из нагрудного карманчика гимнастерки трубку, набил ее и хотел закурить, но взгляд его вдруг остановился на пленных. В сознании промелькнули лица всех тех бойцов, которые еще вчера были живы. Он знал, что дома ждут их возвращения отцы, матери, жены, дети. И когда они узнают о гибели родных, польются слезы.
Он достал из того же карманчика зажигалку, прикурил, тяжело вздохнул и повел глазами по товарищам, ехавшим с ним рядом.
Доронин хотел забыть о тех кошмарах, которые ел у довелось увидеть во время боя. Картины безмятежного утра, разливавшегося по всему лесу, действовали на него умиротворяюще. Положив руку на луку седла и слегка натянув повод, Доронин вскоре совсем отвлекся от тягостных дум и целиком предался мыслям о хозяйственных делах коммуны.
Юдин, казалось, совсем не выражал никаких чувств.
— Сегодня вечером открытое партийное собранно, братцы, — наконец обратился к ним Жебрак.
— Да, да! — глаза Юдина скользнули по длинной ленте всадников. — Мы должны договориться, как будем бороться с местными бандитами. Их в станице хватает.
— Надо с корнем вырывать всю эту нечисть! — строго и убежденно заявил Корягин. — А то нам сядут на шею.
Юдин приподнял на него испытующие глаза, мягко предупредил:
— Только без шуму. Иначе грош цена будет всей нашей работе. Это мы обязаны уяснить себе.
Корягин сразу понял, что камешек брошен в его огород, почесал затылок и тут же вспомнил о своем рукоприкладстве на допросах, вспыльчивом характере, о том, что его уже неоднократно предупреждали товарищи, чтобы он не выходил из рамок приличия и не превышал своих председательских прав. Да он и сам уже подумывал, как переделать себя, научиться сдерживать свои нервы в нужный момент, но тут вдруг мысленно спросил: «А как же тогда надо понимать диктатуру пролетариата? Нашу-то, большевицкую власть, а? Скажите мне, товаришочки хорошие. Нет, без подавления какая такая диктатура? Никакой победы не могет быть. — Он поглядел исподлобья на Жебрака и Юдина, продолжал раздумывать: — Придется поехать в Екатеринодар и потолковать с товарищем Черным по этому вопросу...» Рука его упала на эфес шашки, глаза снова остановились на уполномоченном. — Понятно, — проговорил он вслух.
— То-то же, — шутливо подмигнул Юдин.
— Но тут, как говорится, — покачиваясь в скрипучем седле, заметил Корягин, — Молчан-собака, и та, терпя, гавкнет. Всю бы свору — к ногтю! Как диктатура научает.
Юдин усмехнулся.
— Та диктатура не для всех, — сказал он. — Есть у нас высшие органы. Им и предоставлено право решать вопросы подавления. А мы здесь, на местах, должны к Василию прибегать только в исключительных случаях. Вот как сейчас, с бандой в монастыре.
— Я думаю об этом, — согласился с ним Корягин. — Но в момент... иногда забываю. — Он перевел взгляд на Жебрака: — Тут Николай Николаевич поможет мне.
Передние телеги с убитыми уже подъезжали к мосту через Кубань. По ту сторону реки, на высоком берегу высыпали краснодольцы.
— Поедем вперед, товарищи, — сказал Юдин и, выехав на обочину дороги, пустил коня вскачь.
За ним поскакали и остальные командиры. Обогнав кавалерию и подводы, они перемахнули мост и подъехали к станичникам. Корягин осадил Кристалла, крикнул:
— Граждане, расступитесь! Дайте дорогу. Женщины плакали. Они уже знали о гибели родных. Народ стал стеной по обеим сторонам дороги.
На мост потянулись телеги, а за ними кавалерия.
Из улицы выехал Норкин с несколькими всадниками, доложил Корягину о ночном дежурстве в станице. Позади него послышался крик. Норкин оглянулся. За телегами, на которых лежали убитые, бежали женщины.
Толпа краснодольцев, пропустив пленных через мост, бросала в них палки, камни.
— Граждане, прошу вас! — упрашивал людей Гуня.— Сурьезно, не делайте этого! Негоже так поступать?
— Ой, лышенько мое! — обливалась слезами старуха. — Та они ж, катюги, моего сыночка убили!
— Отступите! — поправляя висевший на ремне ручной пулемет за спиной, кричал Градов. — Так нельзя! Леонид, а вместе с ним Мечев и Вьюн мелькали уже перед станичниками, отодвигали их от дороги. Пленные, потупив головы, направлялись по улице, ведущей к площади.

* * *

Клава Белозерова поливала цветы на братской могиле, поправляла еще свежий холмик. Девчата носили со школьного двора воду.
На площади показались комсомольцы. У всех в руках связки книг. Впереди вышагивал Вьюн. Увидев Клаву, он подбежал к ней, хлопнул ладошкой по связке и, как молодой петушок, выкрикнул:
— Гляди, сколько собрал! И у хлопцев тоже. Клава взяла у него томик.
— Пушкин.
Вьюн смотрел на нее с каким-то особенным вниманием и, шмыгнув носом, тоскливо опросил:
— Хорошая это книга?
— У Пушкина все книги хорошие.
Они побежали к дому Гиревого. Там обосновалась ячейка комсомола. В передней комнате на полу лежали связки книг, собранные комсомольцами.
Клава открыла томик Лермонтова и, подойдя к раскрытому окну, стала читать. Вьюн, заглядывая ей в глаза, пытался вникнуть в смысл каждой строчки, завидовал девушке и очень уж огорчался своей неграмотностью.
Клава прочла одно, другое стихотворение, потом полистала томик и вдруг воскликнула:
— Вот еще!
В комнате совсем стало тихо.
Клава оперлась боком на подоконник и, звонкий ее голос снова прорезал тишину:

Белеет парус одинокий
В тумане моря голубом!..

Когда чтение закончилось, Вьюн шмыгнул носом, потупился. Ему было как-то не по себе в эту минуту. Худенькая шея вытянулась, сделалась еще длиннее, шустрые глаза скользили то по странице томика, то по независимому лицу Клавы.
— А о чем тут? — спросил он, переглядываясь с парнями и девушками.
— Не слыхал, что ли? — отозвался долговязый парень. — Поэт в нем призывает к борьбе.
— А ты откедова знаешь? — придвинулся к нему Вьюн. — Как докажешь?
— Нам учитель в школе рассказывал, — пояснил долговязый. — Вон и Клава может подтвердить.
— Верно, — сказала Белозерова.
— Эх, кабы мне грамота! — почесывая за ухом, тяжело вздохнул Вьюн. — Хоть бы читать научиться!..
Клава взяла его за худые плечи, спросила:
— Ты чего?
— Да... — отворачиваясь в сторону, буркнул Вьюн. Девушки засмеялись. Вьюн неожиданно обратился к ним:
— Хотите, расскажу?
— Ну, расскажи, — протянула Клава, улыбаясь веснушчатым лицом.
Вьюн совсем оживился и поспешно заговорил:
— Понимаете, мне давно хочется научиться грамоте. Но никак! Нету такой школы. Помню, я был вот таким хлопчиком. Маманя дали мне пятак и послали до церкви, чтобы я купил себе гостинцев. Я пришел туда и вместо гостинцев купил на лотке у старухи какую-то махонькую книжечку. А домой надо было итить через речку, по кладке. Я дюже боялся ходить по ней. Меня каждый раз кто-нибудь переводил, коли нужно было на ту сторону. А на этот раз — ни духа! Один как палец. А итить надо. Думаю себе: «Куда ж книжечку спрятать, чтобы не обронить в воду?». В руке — нельзя, нужно за перильца держаться. А кармана у меня не было, маманя не пришили. Взял книжечку под мышку.
— И что же? Перешел? — спросил долговязый. Вьюн с досадой почесал затылок, тяжело вздохнул:
— Дошел я до середки реки, а волны как оглашенные! Я расставил руки, схватился за перильца. И тут случилось то, чего я боле всего боялся. Книжечка моя уже плыла по воде. Слезы, знаете, так и навернулись: дюже жаль стало ее! Но что делать? Чему быть, того не миновать. Долго я глядел, как волны угоняли книжечку все дале и дале по реке...
— А правда, жаль книжку? — сказала Клава хлопцам и девчатам.
— Знаешь, как потом было обидно! — вздохнул Вьюн. — Я и до сих пор не могу забыть о ней. Так уж хотелось узнать, что там было написано.
В дверях появился Леонид Градов с полевой сумкой через плечо. Юноши и девушки с шумом обступили его, пропустили к столу.
— Привез? — спросила Клава.
Леонид улыбнулся и утвердительно помотал головой, расстегнув сумку, он стал выкладывать на стол комсомольские билеты. Все кинулись к ним, но Клава подняла руку, сказала:
— Порядок, девчата и хлопцы, порядок!
Наступила тишина. Вьюн получил билет, выбежал в коридор, осторожно раскрыл книжицу, начал листать.
«Вот она,— мелькнуло у него в голове, — взамен той, что на реке уронил». Глаза наполнились отчаянием, и он, казалось, готов был расплакаться, прошептал:
— Что же тут?..
За окном неторопливой походкой прошел учитель Белошейко. Вьюн стремглав бросился к нему и, встретив на крыльце, нерешительно протянул билет.
— Тимофей Изотович, — попросил он, — прочитайте, что в ней. А то все читают, а я...
— А ты, значит, неграмотный? — Белошейко усмехнулся.
— Да я... мы, знаете, — замялся Вьюн, — бедные были, и мне не довелось в школе...
— Неграмотному, что слепому, — сказал Белошейко. Вьюн, кивая головой, приговаривал:
— Так, так.
Белошейко вернул ему билет.
— Вот тебе и «так!» Учиться надо. Вьюн поблагодарил его, сказал:
— Знаю. Ежели б такая школа была у нас.
Он положил билет в нагрудный карман рубашки, застегнул и зашел в комнату, где все еще продолжали шуметь комсомольцы, рассматривая новенькие билеты.
А вечером в ячейке Вьюн получил наряд на дежурство и, вооружившись карабином, занял пост у калитки двора ревкома.


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

Над железными белыми крышами монастырских построек дрожал раскаленный воздух. Изрешеченные пулеметным и винтовочным огнем железные ворота были закрыты. Во дворе ни души.
Виктор Левицкий верхом на Ратнике возвращался в станицу. Свернув в лес, он поехал тропой, изрябленной солнечными зайчиками, дрожавшими, как тихие волны. На него дохнуло прохладой, и он вполголоса запел:

Думы мои, думы мои,
Лыхо мэни з вамы!


Перед ним с лукошком на руке из чащи неожиданно вынырнула Соня, в страхе остановилась. Виктор придержал Ратника, сбил на затылок кубанку, улыбнулся.
— Ну, чего ты, красавица? — откинув назад голову, весело спросил он. — Не жахайся. Я не Бова-Королевич или песиголовец какой-нибудь. Выходи на дорогу.
Соня робко шагнула вперед. Виктор слез с коня, пустил его на траву и, приблизившись к девушке, окинул ее любопытным взглядом.
— Ты чья такая?
— Я из пустыни, — ответила Соня, едва переводя дыхание. — За грибами ходила.
— А-а, из пустыни, — протянул Виктор. — Значит, Христова невеста.
Соня внезапно бросилась бежать, но зацепилась за Длинные ежевичные побеги, рассыпала грибы. Виктор с укоризной сказал:
— Какая ты дикая. Не бойся, не съем.
— Да... мне надо скоро, — поминутно поглядывая на него и задыхаясь от волнения, невнятно пролепетала Соня
Виктор глядел ей вслед до тех пор, пока она не скрылась за калиновыми кустами.
«Хорошая дивчина», — подумал он про себя, улыбаясь. Сел на Ратника и еще раз оглянулся, но Сони не было видно.
Ехал по тропинке вдоль берега Кубани. Ратник зачуял лошадей, навострил уши. Отклонив ветку с пути, Виктор выехал на поляну. Перед ним, как на ладони, открылась живописная картина уборки хлебов. По янтарному жнивью, покрытому валками скошенной пшеницы, у жнеек, арб, под отдельными деревьями и у кустарников собрались станичники.
Виктор поскакал по дороге и, подъехав к казакам, слез с коня, узнал от станичников о сброшенных над полем советским самолетом листовках, в которых сообщалось о прорыве Красной Армией польского фронта. Он попросил листовку у казака, спорившего с товарищами о событиях на Западном фронте, пробежал ее глазами и, вернув назад, сел на коня и в глубоком раздумье поехал в станицу. На сердце у него становилось все тяжелее и тяжелее, и он воскликнул в душе:
«Ой, как неумно сделали те казаки, что ушли к Хвостикову, запятнали себя позором».
На улице станицы казаки тоже стояли группами. У многих в руках листовки. До слуха Виктора долетели слова, из которых ему стало ясно, что они целиком поддерживали Советскую власть, указывали на ее непоколебимую силу, превосходство во всех отношениях над разгромленными белогвардейскими армиями.
— Тут все уже понятно, — размахивая руками, говорил один из станичников. — Коли большевики летают на еропланах, спущают над нами энтии бумажки, так какая же у них тогда сила на фронте? Скажите вы мне на милость.
— Да, — многозначительно протянул другой. — Ероплан — не шутка. Я ить впервой увидал этую машину.
Калита, держа Игорька на руках, сидел с женой на скамейке. Хлопая ботами, к ним подошел Гусочка, указал движением головы на толпу, с усмешкой заметил:
— Ишь, как возрадовались болыновицкому ероплану! Здря гудят. Привез брехню. Так я зараз и поверю в ее.
Калита взглянул на него искоса, усмехнулся в бороду.
- Не понимаю, - поворачивая ребенка к соседу, проговорил он озадаченно. - На кого ты злуешь? Разве тебе не радостно, что наши побеждают поляков?
- Теперички так уж повелось, - пробормотал Гусочка, - те бьют тех, а те тех. Во всем виноваты большевики.
На лице Калиты снова расплылась улыбка, и он сказал:
- Ох ты и Мурзик, Герасимович!
Гусочка вдруг съежился, часто замигал глазами и, вобрав шею в плечи, покраснел до ушей, выпрямился.
- Ригинально, - наконец, бледнея, прохрипел он точно простуженным голосом, помолчал и сердито спросил: - Ето ж почему я Мурзик?
- Много мелешь своим дурным языком, то и проче, - недружелюбно пояснил Калита.
- Ты ето брось величать меня собачьим именем, Трофимович! - взъярился Гусочка.
Игорек посмотрел на него, потом на Калиту, и его пухленькое розовое личико засияло улыбкой. Гусочка нахлобучил треух и, бросив на старика уничтожающий взгляд, чуть ли не во все лопатки пустился домой, шаркая ботами о сухую землю.
- Зачем ты его трогаешь? - недовольно пробурчала Денисовна на мужа. - Ты же знаешь, что это за человек.
Гусочка вошел к себе во двор, покосился на Феклу Белозерову, подметавшую около своих сенец сор, созвал кур и, щупая несушек, с досадой прошептал:
- Ач, врагуша! Гусочкой уже окрестил, а теперички Мурзика придумал. Хорошо, хоть никто не почул про етакое осквернение... И никто никому ничего.
Куры хороводом ходили вокруг, кричали, кудахтали, заглядывали Гусочке в лицо, но ему было не до их нежностей: его съедала, душила лютая злоба к Калите, который нанес ему очередную обиду.

* * *

Виктор стегнул Ратника плетью, и конь, екая селезенкой, помчался по улице. У ревкома и на площади тоже толпился народ. Многие станичники читали листовки, спорили, шумели. В группе девушек Виктор заметил Оксану. Она тоже посмотрела на него.
"Красивая, чертовка!" - подумал Виктор и пустил
коня вскачь, помчался, по дороге. Вскоре он въехал к себе во двор, отвел Ратника в конюшню.
В кухне за столом увидел отца. Тот поспешно свер нул вчетверо листовку, лежавшую перед ним, сунул ее в карман, спросил:
- Ну как?
Виктор сел на сундучок, неловким движением снял
шапку.
- Был и на Драном, и на Голубовке, - сказал он приглушенным голосом, - да толку мало. Большой размер1 просят: нам не выгодно. Лучше молотить катками.
- Большой, говоришь?
- Да, десятый.
Отец недовольно покачал головой, насупил брови.
- Гм... Да это же грабеж! - злобно выдохнул он. - Хлеб в нонешнем году неурожайный выдался, а они...
нечистые души!
- Богатеям все равно, батя, - раздраженно прибавил Виктор. - Им лишь бы нажиться.
Вошла мать с дойницей в руке. Зная о сброшенных с самолета листовках, которые немало наделали шуму в станице, она опасливо поглядывала то на мужа, то на сына, молчавших в это время, разлила в кувшины молоко и начала готовить обед. Ей подумалось, что они уже поссорились между собой, что нередко случалось в семье Левицких после того, как Лаврентий вернулся с фронта. Лаврентий сразу же понял причину беспокойства жены, но разговора с сыном о хозяйственных делах не возобновлял: он также видел, что Виктора одолевают совсем
другие мысли.

Стуча деревянной ногой, на пороге появился Наумыч с люлькой в зубах. Глаза его скользнули по сыну и внуку, и он мысленно произнес: "Опять свара..."
Однако никакой свары пока еще не было, но она надвигалась, как грозовая туча, и приближение ее чувствовала вся семья. Сев на ослон, старик выбил о деревянную ногу пепел из люльки, спрятал ее в карман.
Все наконец разместились у стола, не спеша черпали борщ из общей миски, стучали ложками.
Наумыч вытер усы и бороду рушником и, хмуря брови, сказал глухим, скрипучим голосом:
Вот, Лавруха, какие дела зачались на фронте. Ну что с того, что большевики прорвали польский
фронт? - с притворным равнодушием отозвался Лаврентий. - Это еще не все.
- Нет, ты не скажи, - возразил Наумыч. - Тут уже великая победа, Лавруха. Подумай хорошенько.
- А в монастыре что получилось? - сердилась Мироновна. - Да и в Царицынской даче банде не дюже-то весело: все об этом говорят.
- Помолчала бы, старая, - буркнул Лаврентий.
- Корягину нужно бы еще кое-кем заняться в станице, - холодно промолвил Виктор, дотягиваясь до миски.
Лаврентий готов был вспыхнуть, однако сдержал себя на сей раз и сухо протянул:
- Как?
Виктор, молча посапывая, старательно ел. Лаврентий вытер тылом ладони губы и совсем уже смягченно заговорил:
- Разве вам не видно, что хлеб у всех еще на корню, а полстаницы уже получило повестки о вывозе продразверстки? За горло скоро душить будут да хлеб требовать!
- Тебя не задушат, - расправляя усы и бороду огрубевшими пальцами, сказал Наумыч. - Продразверстка в основном рассчитана на богатеев. А тебе ежели и придется что вывезти, то совсем немного.
- Теперь все веником выметут из амбара! - вспылил Лаврентий. - Это уж вернее смерти знаю, папаша!
- Так вы решили Хвостикова поддерживать? - не смолчал Виктор.
Лаврентий судорожно повернул голову и, почувствовав, как по всему его телу разлился лихорадочный озноб, выдохнул:
- Ясно! Значит, супротив батька? - На лбу у него, как два ручейка, вздулись синие жилы, и он, задыхаясь от гнева, стукнул кулаком так, что даже подпрыгнула посуда на столе, яростно закричал: - Паршивец!
- Схаменись! - испуганно махнула рукой Мироновна. - Чи белены объелся?
Лаврентий, не обращая на нее внимания и дрожа, как на морозе, в бешенстве кусал губы.
- Да как ты смеешь, нечистый дух? - наконец вырвалось у него с новой силой.
- Чего ты бучу поднимаешь, Лавруха? - перебил его Наумыч, защищая внука. - Тебе стоило бы у него поучиться, как вести себя в нонешнее время.
- У кого? - Выйдя из-за стола, по-петушиному шаркнул Лаврентий ногою и подхватил еще яростнее: - У кого мне учиться?
- Эх, Лавруха, Лавруха! - осуждающе покачал головой Наумыч. - Хоть ты и много свету видел, а слепой. Дальше своего носа ничего не видишь, не понимаешь, на чьей стороне правда. А вот сына твоего не проведешь, у него добрый глаз: видит все насквозь.
- Кто правого судит, тот сам себя губит, - метнула Мироновна недобрый взгляд на мужа.
Виктор, схватив шапку, выбежал из хаты и долго бродил в саду. Злоба душила его, мучила, и перед ним все покрывалось зловещей мглой.
Наконец, физически усталый и душевно измученный, сел у плетня на колоду, рядом с которой, между пряслами, на коле торчал лошадиный череп, и только сейчас заметил, что ночь давно уже сошла на землю и окутала темнотою всю станицу. В высоком звездном небе висел, точно начищенный до блеска, полумесяц. На невидимом горизонте вспыхивали яркие зарницы, где-то далеко разражалась гроза.
Неожиданно появился Лаврентий, сел рядом и, коснувшись плеча Виктора, заискивающе начал:
- Ну чего ты? Хочу с тобой по душам побалакать.
- О чем? - поднял Виктор хмурые брови.
- Ты послушай меня, сынок, - продолжал Лаврентий. - Вы же с дедушкой и матерью поедом едите меня, упреждаете, чтобы я не ходил к Молчуну и Бородуле. Но меня тоже слеза прошибает, когда я бачу неправду. Взять ту же разверстку. Куда это годится, сынок? Ты не можешь понять, что разверстка - это только начало. А Дальше что будет? Да нас удавом задушат!
Виктор усмехнулся:
- Не понимаю вас, батя, совсем не понимаю. Кого
вы опасаетесь?
- Ну, хорошо! - махнул рукой Лаврентий. - Больше у меня про эти "дела" и пар изо рта не пойдет. Но ты должен понять, сынок, что те люди, у которых я бываю, боятся даже своей тени, а не то чтобы держать связь с какою-то бандой. Ты же сам знаешь, на каком счету они в станице. Со дня на день ждут, что и к ним придут чоновцы, сцапают их, как других казаков. А они невинные люди.
- Да, невинные! - возразил Виктор. - Зря никого не возьмут. В банде сколько оказалось краснодольцсв? Не защищайте лучше.
- Потише ты, - прошептал Лаврентий и с опаской оглянулся по сторонам. - Они ежели только и виноваты, так в том, что бывшие офицеры да богатые люди, а другой вины у них я не бачу. Но давай лучше плюнем на них, сынок. Будь они неладные! Просто заморочили нам головы. - Он помолчал, затем сел ближе к сыну, достал из кармана кисет, свернул цигарку и, закурив, объявил вдруг: - Я хочу потолковать с тобой о другом. Тебе пора жениться.
- Жениться?
- Эге.
- Моя невеста еще не выросла, - глухо ответил Виктор.
- Неправда, - возразил Лаврентий. - Невесту мы тебе подыскали. Да еще какую невесту. Вот Гришка Молчун пойдет свататься: сгуляем у него свадьбу, потом и тебя женим. До каких пор тебе байдаковать?
- Летом, в неположенное время жениться? - усмехнулся Виктор.
- Ну и что же, - сказал Лаврентий. - Не тебе первому, не тебе последнему.
- А кто же невеста, если не секрет?
- Оксана Бородулина.
Виктору показалось, что над ним разорвался снаряд. Он молчал, и перед его мысленным' взором невольно встала Оксана на скачках. Только теперь ему стало ясно, почему она так пристально глядела на него сегодня у ревкома. Наконец он овладел собой и с удивлением проговорил:
- Оксану? Вы шутите, батя! Разве она пойдет за меня?
- Пойдет, сынок, - ласково шепнул Лаврентий. - Немедля пойдет! У нас уже был разговор с Игнатом Власьевичем. Из-за этого я к нему и учащаю, а не то, как ты думаешь.
Впрочем, Виктору давно уже нравилась Оксана - он не прочь бы жениться на ней, но тут перед ним вставал Андрей Матяш, с которым, как уже говорили все в станице, была Оксана в интимной связи. Виктор думал об этом и молчал, потом проговорил:
- Слухи о ней недобрые ходят по станице, батя.
- То все брехня, сынок, пустое, - махнул рукой Лаврентий. - Наговоркою люди живут. Не верь никому, тут лишь бы твоя охота. А роду она хорошего. - Он присмирел, задумался и, поправляя остренькие усики, вдруг ещё с большей живостью добавил: - Скажу тебе, сынок, чистую правду. У Игната Власьевича хотя и крутой характер, но все равно он душа-человек! И хозяин первейший в станице. Бывало, выедем в поле пахать: уж это он борозду положит, как шнуром отобьет. И чего в нонешнее время такие хозяйственные люди в немилость попали? Почему их притесняют большевики? Они ж не помещики, чи там капиталисты какие? Надо ждать, что и нас возьмут за гузырь! Вот чего я опасаюсь.
- Сейчас берут тех, батя!, кто выступает против Советской власти, - пояснил Виктор.
- Ну а как ты насчет того, чтобы посватать Оксану? - вернулся Лаврентий к прежнему разговору.
- Я подумаю, - вставая, сказал Виктор.
- Ну-ну, подумай хорошенько, сынок, - ласково потрепал его Лаврентий по плечу. - Она тебе пара.
Виктор уже не слушал отца, потонул в саду, залитом лунным светом. Лаврентий в раздумье постоял и зашагал к хате.

II

В этот вечер Григорий Молчун с Лаврентием Левицким и Игнатом Бородулей пришли к Калите сватать Галину. Денисовна пригласила сватов в великую хату. Те положили хлеб на стол, присели на лавке. Бородуля расправил пушистые усы, повел глазами по старомодной обстановке, задержался на небольшом стеклянном шкафчике, наполненном разными книгами, затем перевел взгляд на стариков, начал:
- Ну, Яков Трофимович и Евдокия Денисовна, мы пришли к вам за Галиной. Жених ее - перед вами. - И он указал на Григория.
Цеб-то, у вас товар, у нас купец, - с прибауткой Добавил Лаврентий, указывая на жениха.
Григорий, положив руки на колени, сидел на стуле, словно проглотив аршин, казалось, боялся пошевелиться и на его румяном лице с маленькими,
как у сома, желтоватыми глазами и утиным носом, ничего не выражалось. Он глядел в одну точку - на Галинину кровать
с убранной постелью, на которой возвышалась пирамида взбитых подушек разных размеров.
Калита смерил его пристальным взглядом, почесал кончик носа и, опершись руками на заплатанные колени, не торопился с ответом.
- Ну что ж, дорогие сваточки, - наконец проговорил он не совсем твердым голосом, - прежде всего нужно у нее спроситься. Как она, так и мы. - Он задержал глаза на Бородуле, добавил: - Чтобы не получилось так, как с Соней, когда сватал ее ваш сын, Игнат Власьевич.
- Рано, девка-то молода еще, - улыбаясь, сказала Денисовна. - Ей бы трошки еще надо погулять. А замуж бы поспела.
- Как? - переглянувшись с Бородулей, насторожился Лаврентий. - Сколько же ей?
- Двадцатый пошел, - ответила Денисовна.
- И до каких же пор ей сидеть? - с удивлением развел руками Лаврентий. - Хватит уже. Девку отдай, не доращивай!
Денисовна гукнула Галину. Дочь нерешительно переступила порог и, теребя красную ленту, вплетенную в толстую косу, лежавшую у нее на груди, остановилась у шкафчика с книгами, потупилась.
Калита некоторое время молчал, не глядя на нес, словно собирался с мыслями, потом окинул ее строгими глазами, сказал:
- Галька, к тебе пришел свататься Гришка. Как ты, пойдешь за него?
Галина густо покраснела, мельком взглянула на Григория, и ей как-то сразу запомнились его шевровые с напуском сапоги, черные брюки, белая вышитая рубашка, казачий пояс с серебряным набором; но что касается лица, почему-то не могла представить себе, уловить, какое оно, а второй раз посмотреть на жениха постеснялась. Чувствуя на щеках жгучий румянец, она пожала плечами и после длинной паузы сказала:
- Не знаю...
- Ну вот тебе, - возразил Калита, сурово глядя на нее. - Кажи что-нибудь одно.
- Как отдадите... - с трудом произнесла Галина.
- Ясно? Она уже и согласна! - воскликнул Лаврентий, поспешно вынимая из кармана черкески приготовленную бутылку с самогоном.
Денисовна не спеша подала на стол закуску. Калита, барабаня пальцами по столу, многозначительно заключил:
- А коли согласна, так пусть идет. Я думаю, что за таким человеком не пропадет.
- И хозяин богатый, - одобрительно крякнул Бородуля.
Денисовна, прижимая к себе склеенную макитру и
вынимая из нее пирожки с творогом, выкладывала на тарелку. Калита покосился на нее, недобро подумал:
"И тож-то, из спеленатой посудины зачала угощать сватов!" Он поскреб затылок, изрек:
- Верно говоришь, Игнат Власьевич. Не ищи жилья, ищи хозяина.
Начали пропивать Галину.
Невеста всматривалась в жениха, который молчал по-прежнему. Лицо его показалось ей некрасивым, широким, с тупым выражением. Нос приплюснут, как шейка рака, глаза маленькие, соминые, брови рыжие, вихрастые. Все это вызвало у нее чувство отвращения к нему, и она стала уже помышлять сейчас же, не выпуская сватов из хаты, отказать жениху, но, зная крутой характер своего отца, прикусила язык.
Беседа за выпивкой приняла оживленный характер.. Разговорились о бое под монастырем, пленных бандитах, направленных в отдел, вспомнили о листовках.
- И вы уже получили извещение о вывозе зерна на ссыпку? - спросил Бородуля у Калиты.
- Нет, не получал, - ответил старик.
- А мне прислали, сукины дети, - пробуя пальцами мягкость белого, как вата, душистого хлеба, протянул Бородуля. - Триста пудов наложили! Не знаю, где я возьму столько зерна. Урожай в этом году совсем плохой вышел: на десятине не больше двадцати - тридцати пудов.
- А какой у вас посев? - поинтересовался Калита.
- Да что посев? - махнул рукой Бородуля. - Своей земли всего десять десятин да наемной пятьдесят.
- Так это у вас, Игнат Власьевич, по нонешнему урожаю около тысячи пудов хлеба! - воскликнул Калита.
Но у меня не такие расходы, как у других, - возразил Бородуля и, с наслаждением прожевав хлеб, под-
нял палец: — А потом как считать. Я сеял и овес, и ячмень, и кукурузу, и подсолнухи, и всякую огородину.
— И все одно без труда сдадите, — вытирая рушником губы, сказал Калита. — Это для вас не так много.
— Э... не говорите, не говорите, Яков Трофимович, отрицательно покачал головой Бородуля. — Если бы од-на разверстка — это еще ничего. А то и штраховку плати, и за аренду земли, и за молотьбу. У меня же молотилки своей нет. Да я кругом должник, голубчик мой! Вы со своего посева больше возьмете, чем я.
Калита лукаво улыбнулся, побарабанил пальцами по колену.
— Оно и то правда, Игнат Власьевич, — кивнул он и затем пояснил: — Я имею всего семь с половиной десятин надельной земли, из которых отдаю три за то, что мне вспашут и скосжг остальные. Лошадь-то у меня одна. Вот теперь и судите, какие мы имеем доходы.
Лаврентий не вмешивался в разговор, однако рассуждал про себя, что Калите, конечно, не сравниться с Бородулей: у того хозяйство состояло из одной лошади, коровы и телки, двух свиней и домашней птицы; а у этого — кирпичный дом, два амбара, подкатник для сельскохозяйственных машин, конюшня, коровник, клуня, десять пар тягловых лошадей, четыре пары волов, около двадцати дойных коров, более ста свиней, до двухсот овец...
Калита в третий раз наполнил чарочки самогоном, все чокнулись и, пожелав жениху и невесте счастья, выпили. Лица их ожили, речи полились обильнее.
Бородуля опять заинтересовался искусно выпеченным хлебом, спросил:
— А кто у вас печет такие хорошие ковриги?
— Вчера пекла Галина, — ответила Денисовна, поглядывая на дочь.
— Молодчина! — похвалил Бородуля. — Я давно ел такой вкусный хлеб.
— Да, хлеб у вас, Денисовна, прямо-таки святой! - добавил Лаврентий. — Пухкой да душистый. Моя Мироновна, я бы сказал, тоже дока в выпечке, но ваш куда лучше.
Григорий сильно потянул носом и тоже стал рассматривать ломтик хлеба, подумал: «А наши маманька всегда как напекут... на бруски похожий... кислым пахнет»
Галина была охвачена тревожной мыслью, думала, как отказать жениху, но, стыдись это сделать в присут-вии сватов, молчала. Он же — наоборот: уже вкушал минуты радости, торжествовал победу. Денисовна заметила, что с ее дочерью творится что-то неладное, хотела выйти с нею в кухню и спросить, в чем дело, но решила, что Галина, как и все девушки, просто чувствовала себя неловко во время сватовства, волновалась, поэтому не стала обращать на нее внимания и снова принялась потчевать дорогих гостей.
Хозяйственный разговор прервался, и Бородуля, перейдя к другой теме, спросил:
— А что нового в ревкоме? Вы там бываете, сват? Клуб в станице думают строить, что ли?
— Да, об этом и я слыхал, — ответил Калита. — Но я мало туда хожу.
Договорились о свадьбе. Григорий подал на прощание руку отцу, матери, а потом и невесте. Галина потупила глаза, забросила косу за спину.
— Ну пошли, пошли, — заспешил Лаврентий, беря Бородулю под локоть. — Гоните нас, дорогие сваточки.
Старики проводили сватов до калитки, вернулись в хату. Калита сел на стул. Денисовна взвесила на руке булку, оставленную женихом, многозначительно покачала головой, положила в мисник, убрала со стола посуду.
Галина стояла у дверного косяка, в волнении кусала губы.
— А чего он такой некрасивый, мама? — спросила она неровным голосом. — Мурло! За все время слова не промолвил.
— Ой, лышенько! — всплеснула руками Денисовна. — Да чего же ты об этом не сказала раньше?
— А как бы я при них?
Калита взглянул на нее суровыми глазами.
— Я так и знал! — махнул он рукой. — Сердце мое чуяло, что беды не миновать.
Какая там беда, — буркнула Галина.
Так ты что? — спросил Калита с расстановкой. — Может быть, теперь и замуж не захочешь выходить за него?
Галина молчала, и лицо ее покрылось смертною бледностью. Она только сейчас поняла, что совершила непоправимую ошибку, не отказав жениху во время сватовства, а теперь в пустой след — хоть тупицею...
— Чего же ты молчишь? — закричал на нее Калита и топнул ногою.
— Подумаю, — угрюмо пробормотала Галина, шмыгнула в великую хату и зарылась в постель.
— Нет! — еще сильнее рассвирепел Калита. — Зараз тебе думать не придется: раз дала слово, то не позорь меня!
— Разве все выходят замуж после просватанья? — огрызнулась Галина рыдающим голосом.
— До других мне дела нет! — гаркнул Калита, снял с гвоздя ремень и многозначительно погрозил им дочери.
Галина свернулась калачиком, замолчала. Мать потушила лампу, помолилась богу и, вздыхая, улеглась. Лег и отец. Мысли о женихе не покидали Галину. Она представляла себе, как должна поцеловаться с ним во время венчания перед всей станицей, и тут же зареклась, что никогда не сделает этого, не поцелуется с таким мурлом, но больше всего она боялась расплакаться перед народом. Потом в ее воображении поплыли картины свадьбы, где непременно будут пьяные кричать: «Горько, горько!» — и она опять должна целоваться с нелюбимым женихом. Наконец нервы не выдержали, и она вдруг громко заревела: «Ой боже ж мой, что я наделала! Да как я пойду к такому человеку?»
Денисовна испугалась, хотела подняться, но Калита толкнул ее в бок, дескать, молчи, и сам не проронил ни слова: лег только на спину, подложил руки под голову и, молча слушая плачущую дочь, говорил себе: «Пущам трошки поплачет, и моя Дуня перед свадьбой плакала. Оно так и надо. Потом успокоится, и все будет хорошо».
Галина постепенно сбавляла свои рыдания, голос се становился все тише и глуше, потом стала только всхлипывать и наконец совсем стихла.
Денисовна с облегчением прошептала:
«Слава тебе, боже, слава тебе!» И, отдавшись на милость господа, незаметно стала засыпать.
Хлопья утреннего тумана сползали с нагорного берега реки, пластались на воде и, когда засияло на горизонте мигающее солнце, начали подниматься над зеркальной гладью Кубани, превращаясь в легкие пенистые облака, и наконец совсем исчезли.
На гребне камышовой крыши хаты Калиты ворковали голуби. Денисовна и Галина выносили под шелковицу белье для стирки. Здесь на двух табуретках уже стояло приготовленное корыто, на плите в выварке грелась вода.
Галина взяла ведра, коромысло и направилась к реке за водой.
На плавневой излучине Кубани краснодольские хлопцы и девчата наблюдали, как Виктор Левицкий и Григорий Молчун пытались вытащить из воды огромного сома попавшегося на крючок. Виктор и Григорий стояли на илком песке босиком с подвернутыми до колен штанинами. Сом, натянув толстую волосяную лесу, как очумелый, кидался из стороны в сторону.
Галина, гремя, ведрами и коромыслом, сбежала по косогору к подругам. Среди них была и Оксана. Она кинулась к Галине, обняла ее и, указав на Григория, тихо
спросила:
— Жених?
Галина, не слушая ее, следила за рыболовами. Рядом с Виктором Григорий показался ей просто уродом.
«Неужели такой некрасивый у меня будет чоловик? — подумала она в тревоге. — Господи!..»
— Помогите! — вдруг закричал Виктор.
Несколько дюжих парней ухватились за шнур, и обессиленный сом почти полуторасаженной длины был вытащен на песчаный берег. Изгибаясь могучим телом, он поминутно зевал широким ртом. Галина еще раз посмотрела на Григория — лицо у него было тупое, соминое и она незаметно перевела глаза на Виктора, с досадой в душе воскликнула: «Ах, дура я, что согласилась!»
Оксана не спускала глаз с Виктора. Храня на лице живую, одухотворенную улыбку, она щебетала с подругами, с любопытством рассматривала сома-великана.
Виктор присел на корточки, закурил. Оксана взглянула на него и принялась расправлять у Галины воротничок белой кофточки. Григорий сидел на траве, в третий раз всовывал правую ногу в сапог, но все подворачивалась у него портянка. Наконец он топнул ногой, поправил голенище и одернул рубашку под казачьим поясом. Виктор тоже обулся, подошел к водоплеску, помыл руки. Молодежь разошлась.
На косе остались только Виктор и Григорий. Присели рядом со своей добычей. Сом изгибался, шевелил плавниками, изредка бил широким хвостом по песку и, раскрывая пасть и жабры, глотал сухой воздух, зады-
хался. Хищный глазок, как сапфировая синяя бусинки, глядел на победителей. Виктор дружески положил руку на плечо Григория, спросил:
— Ты читал вчера «Красное знамя»?
— Нет, а о чем там? — В голосе Григория прозвучало пренебрежение.
— Пишут, как англичане и французы науськали против нас ляхов.
Григорий настороженно протянул:
— Англичане и французы?
— Да, — сказал Виктор. — Втихомолку готовили интервенцию.
Григорий вопросительно посмотрел на него и, сев на песок, прогнусавил:
— А я до сих пор так и не разберусь толком, из-за чего война с поляками. Кой грец виноват в этом?
У Виктора на смуглый лоб набежали глубокие морщины, лицо приняло задумчивое выражение. Он отодрал от карчи щепотку и, вычищая из-под ногтей грязь, сказал:
— Видишь ли... После Колчака и Деникина Советская власть в России начала укрепляться. Это было не по душе заграничной буржуазии, и она стала готовить против нас войну. Но их рабочие воспротивились этому, организовали демонстрации в нашу защиту. Тогда в январе этого года Англия, Франция и Италия заключи, и с нами мирный договор, однако натравили на нас ляхов. — Виктор вдруг прервал свой рассказ и, взгляни) на Григория, спросил: — Ты разбираешься в географических картах?
— Откуда там, — махнул рукою тот и пожевал губами.
— Мы же с тобой вместе учились.
— И сколько я там учился, — пробормотал Григорий, — от рождества до колядки. — Он .помолчал, затем спросил: — А что с Врангелем?
— С ним скоро разделаются так же, как и с ляхами, — уверенно заявил Виктор.
— И ты веришь в это? — с досадой перебил его Григорий.
— Конечно! — воскликнул Виктор, укоризненно глядя ему в лицо. — Другого ничего не может быть.
Григорий недоверчиво скосил на него глаза и, поднявшись, медленно взошел по склону берега наверх, на высматривать подводу, которая должна была прибыть за сомом.

III

Солнце склонилось к закату. Норкин положил мешок с зерном на телегу, выехал со двора.
у ветряка привязал лошадь, поднялся по лестнице к жерновам. В ветряке сильно пахло горьковатой мучной пылью и плесенью. Договорившись со стариком-мирошником о помоле зерна, Норкин спустился вниз. Мирошник тем временем потянул за рычаг, и ветряк нехотя заскрипел, камень загрохотал, а громадные крылья с натянутыми парусами медленно начали проплывать за открытым окном, гудя и высвистывая свою натужную, тягучую мелодию.
Норкин привязал мешок к подъемному канату и, положив охапку сена лошади, снова взбежал наверх. Мешок был уже на месте. Пшеницу засыпали в ковш, и вскоре из деревянного рукава поплыла горячая мягкая мука.
Старик вышел. Норкин сел у открытого окна, обращенного к востоку, и, слушая гулкое гроханье камня, глядел, как мимо него со скрежетом проносились ребристые крылья, хлопали парусами.
Снизу донеслись чьи-то легкие шаги. Норкин прислушался и скоро на лестнице увидел Галину Калиту. Девушка остановилась у короба, машинально взяла из гарнца муки и, пробуя ее, спросила, где мирошник.
— Сейчас придет, — ответил Норкин и, помолчав, спросил: — Молоть думаешь?
— Да, на завтра надо договориться, — ответила Галина, присаживаясь на брус.
Норкин устроился с нею рядом, заглянул в глаза.
— Ты чего такая грустная?
Галина оперлась подбородком на руки, поставленные локтями на колени, молчала. Ей было тяжело весь этот день, и как она ни скрывала от посторонних состояние своей души, ничего из этого не получалось. Все видели, что на сердце у нее лежал камень, давила тоска.
— Ну чего же ты нос повесила? — глядел Норкин ей в лицо.
— Да так, — промолвила Галина. — Тяжко мне.
— Я все знаю, — сказал Норкин, — мне рассказывали. Ты выходишь замуж за Гришку Молчуна.
Галина встала и отошла к окну. Норкин тоже подпился, поправил мешок с мукой.
— И что у нас за народ? — наконец неодобрительно пробормотала Галина. — Уже все знают. А может быть я за него не пойду.
— Так-то и не пойдешь, — принужденно усмехнулся Норкин. — У тебя не такой батя. Заставит.
У Галины на глазах показались слезы, и две крупные капли скатились по щекам. Норкину стало неловко. Он взял ее сзади за плечи, начал успокаивать.
— Если бы ты знал, Вася! — вырвалось из груди Галины. — Если бы ты знал.
— А ты прямо заяви отцу, что такой тебе в мужья не нужен, и баста, — посоветовал Норкин.
— Легко сказать, — всхлипывая и вытирая слезы, промолвила Галина. — Вот так бы и кинулась из этого окна.
— А ты за кого-нибудь другого выйди, самокруткой, — не то в шутку, не то всерьез сказал Норкин.
— За кого же это? — сквозь слезы улыбнулась Галина, глядя на него через плечо.
— Да хотя бы и за меня, — в таком же полушутливом тоне предложил ей Норкин. — Я тебя бы взял.
Галина отвернулась и, продолжая глядеть в окно, громко сказала:
— Нет! Я за тебя не пойду.
— Почему? — смутился Норкин. — Разве я плохой человек?
— У тебя плохая фамилия, — не задумываясь, ответила Галина. — Была бы я Норкина. Такое тебе!
— А Молчун — лучше?
— И то...
Внизу заржали лошади. Норкин выглятул в окно, но никого не увидел. В это время вся мука высыпалась и i рукава, и ветряк был остановлен.
На нижнем этаже раздались поспешные шаги. Гали-па отошла к жернову. На лестнице вдруг показались Андрей Матяш и Данила Конотоп. Сердце у Норкина замерло. Он прижался спиной к окну и схватился за подоконник. Данила прицелился в него из нагана.
— Ой боже мой! — закричала Галина и, закрыв лицо руками, забилась в угол.
Андрей отвел руку Данилы, злобно бросил девушке: Перестань! А то и тебя прикокаем. — Обратясь к Норкину, он сквозь зубы процедил: — Ну, большевик, нажился на свете? Мы тебя стрелять не будем, а выбросим в окно — и шабаш. Бери его, Данилка.
Норкин, не долго думая, стремглав прянул в окно и, хватаясь за поперечные брусья крыла, на которых был прикреплен парус, как по лестнице, быстро спустился на землю. Андрей и Данила высунулись в окно, но стрелять не посмели, так как боялись вызвать к ветряку чоновцев.
— Ушел! — проскрежетал Андрей зубами. — Ушел большевик!
Он кинулся на лестницу. За ним пустился и Данила. Сев на коней, они перемахнули мостик и скрылись в лесу.

* * *

В субботу спозаранку в доме Молчуна начали готовиться к свадьбе. В летней кухне суетились женщины, варили и жарили всякую снедь, без умолку болтали, пустословили, смеялись...
Во дворе Калиты наблюдалась та же самая суетня. Денисовна развесила на веревке одежду, слежавшуюся в сундуке, приступила к стряпанью.
Оставив дочь у плиты иод открытым навесом, она ушла за соседкой.
Галина села на низенькую скамейку, положила охапку соломы в огонь. Из трубы повалил густой черный дым, волнистой косой расстилался по плоской крыше навеса, падал на землю и снова поднимался. Охваченная тревожной мыслью о женихе, девушка была в отчаянии. Ей хотелось сейчас же уйти из дому или же забиться в какой-нибудь отдаленный, скрытый угол и не показываться до тех пор, пока все не забудут о свадьбе; но желания ее оставались только желаниями, серьезного же решения, как это сделала ее меньшая сестра, она не предпринимала — не такой у нее решительный характер, как у Сони. С одной стороны, она боялась ослушаться, огорчить отца, а с другой стороны, не знала, чем все могло кончиться...
Со сковороды, на которой шипели пирожки, поднимался сизый дым, пахло сожженным маслом. Но Галина была отключена от всего внешнего мира и занята лишь
своими думами, терзавшими ее душу. Машинально подкладывая в плиту солому, она, видимо желая отвлечься от тяжелых дум, замурлыкала тихим голосом:

Ой Василю, Василино,
Наше поле не сияне...

С двумя соседками возвратилась мать. Увидев дым поднимавшийся со сковороды, на которой жарились пирожки, она всплеснула руками и закричала:
— Ой, Галька! Чего ж ты сидишь?
Галина встала и, растерянно глядя на пирожки, застыла на месте. Соседка открыла чугун, покачала головой и с улыбкой сказала:
— И тут горит что-то.
— То вергуны1 кума, — сказала Денисовна. — Вынимайте их.
Галина взяла сито, побежала в хату.
— Ты глянь, что наделала, — сокрушаясь, говорила Денисовна. — Все пирожки погорели.
От едкого дыма слезились глаза. Галина вернулись с сырыми пирожками, передала их матери.
С ветряка приехал Калита. Галина открыла ворота, и он въехал во двор, выпряг лошадь. Сгрузив с подводы два мешка муки, вошел в хату. Галина последовала за ним и, все еще надеясь на его жалость, со слезами кинулась ему на шею, вновь начала просить не выдавать ее за Григория. Но отец, строго придерживаясь своего обычая (он всегда говорил в таких случаях: не дав слова -крепись, а дав — держись, требовал такого же порядка и от всех в своей семье), был и на этот раз неумолим, снова пригрозил дочери ремнем.
Не желая торчать у нее перед глазами в эти минуты, он сел на лошадь, поехал к Молчунам. Однако чувствовал себя неспокойно. Ему порой становилось и жаль дочку, но было и обидно на нее, что она, не считаясь с ним, решила поставить его в неловкое, дурное положение, нарушить традиционный его порядок, создавший ему славу самого порядочного человека в станице, и он проговорил вслух:
— А что касаемо того, что она задумала «откинуться» от жениха, то я этого не допущу. Молода еще, не понимает, что батько ей добра хочет. Потом поумнеет, будет благодарить меня. А зараз не беда, что трошки
поплачет. Я ведь лучше бачу, что хорошо и что плохо.

Правда, Гришка чуток топорный парень, ну и что ж. Не все красивые родятся. Зато богатый хозяин. Не дар-ма говорят: на рябом хлеб сеют, а на гладком к ветру ходят. Все дело в привычке. Поживет и освоится, приобвыкнет, будет добре.
Он вспомнил про меньшую дочь, Соню, которая также не хотела выйти замуж за Василия Бородулю.
«А что было бы, ежели б Соня пошла за Василия, то и проче? — спрашивал он себя в тревоге. — Не миновать бы ей ходить теперь в солдатках, а то и вовсе осталась бы вдовой. Да и сколько набралось бы позору из-за того, что он у Врангеля... — Подумав, старик возразил себе: — Это бабушка еще надвое сказала. Коли б женился на ней, то, возможно, и не пошел бы туда. Но Гришка дома. Причины нет ему отказывать».
Лошадь, видя, что хозяин совсем забыл про нее, шла неторопко, изредка отфыркиваясь от дорожной пыли, щекотавшей ноздри.
Наконец Калита оглянулся по сторонам, произнес вполголоса:
— Что-то я дюже замешкался...
Он толкнул чалую в бока, и та, зачастив ногами, пошла быстрее, потом перешла на рысь.
Выехав на западную окраину станицы, старик свернул налево и, миновав несколько казачьих дворов, подъехал ко двору Молчуна, в центре которого возвышался громадный с нависшей кроной кудрявый дуб, отбрасывавший на запад широкую тень. В глубине двора стоял на высоком кирпичном фундаменте большой дом, обшитый досками и выкрашенный в темно-зеленый цвет. Крыша его после ночной росы уже просохла, ярко блестела оцинкованным железом на горячем солнце. Тут же на широкой площади двора размещались и другие постройки: длинная дощатая конюшня, три амбара, коровник и половня, подкатник, в котором хранились сельхозмашины. За домом был сад и огород. Калита остановился у закрытых ворот с полукруглым верхним обрезом, не спеша слез с лошади, заглянул в калитку. Во дворе разноголосо залаяли черные, бурые,
серые и пегие псы, бросились к старику, Прибежал Григорий, отогнал собак и, улыбаясь во весь рот, поздоровался с тестем, взял у него повод и,
ведя за собой лошадь, проводил старика во двор. Калита смерил его глазами, потупил голову: Григории и действительно был неказистым, совсем некрасивым парном,
одно лишь было у него достоинство - это молодость да
праздничная одежда: шевровые сапоги, новые шаровары, белая вышитая рубашка, казачин пояс с вызолоченным набором и черная курпейчатая. кубанка. Но лицо лицо-то! Никудышнее.
Григорий оставил тестя у дома, повел лошадь в конюшню.
На крыльцо вышел Молчун. Неторопливо поправив под казачьим поясом льняную рубашку, он грузно застучал сапогами по гулким деревянным ступенькам, раскачивающейся походкой спустился вниз, важно произнес:
— А, Яков Трофимович, час добрый, милости прошу. — Он наклонился к нему и, указав глазами на сына, с улыбкой шепнул: — Мой Гриша дюже хвалил твою дочку. Говорит, и хлеб она печет какой-то особый.
Калита усмехнулся в бороду, пожал плечами:
— Да... Научилась у матери.
Молчун пьяно хихикнул, хвастливо подмигнул:
— А коли сын доволен, то и мне под стать.
Проходя через веранду, Калита снял шапку, поклонился женщинам, занимавшимся приготовлениями кушаний к свадьбе, последовал в дом. Но тут в полутемном коридоре с ним повстречалась Меланья Аристарховна, отвесила поклон, сказала:
— Оце добре, сват, шо вы приихалы. Надо договориться, как будем гулять свадьбу.
— Договоримся, стара, обо всем договоримся. — Молчун поднял руку, давая ей понять, чтобы не мешалась в их мужской разговор.
Меланья Аристарховна направилась в летнюю кухню.
Молчун и Калита вошли в обширный светлый зал с деревянным крашеным полом, застланным половиками. Сват окинул глазами старомодную мебель: гардероб, буфет с посудой, круглый стол посреди зала, мягкий диван, кресла, обитые темно-синим плюшем; увидел гобелены на стенах, портреты умерших родителе» Молчуна, фотографии, в западном левом углу — киот с большими и малыми иконами.
Молчун открыл настежь окно и пригласил свата садиться, указав на кресло. Калита осторожно потрогал мягкое сиденье, покачал головой:
— Кто ж тут сидит?
Кому придется, — ответил Молчун, присаживаясь на диван.
Калита медленно опустился в кресло, положил руки на мягкие подлокотники, сказал:
— Такое у Гусочки я бачил, только с высокой спинкой. Он любит по вечерам на крыльце сидеть на нем и пить чай. Говорит, купил где-то.
— Брешет, поганец! — махнул рукой Молчун. — Стянул у кого-то. Многие люди при отступлении Деникина бросали свои дома, имущество на произвол, вот он и воспользовался.
— Я знаю его хорошо, — сказал Калита. — На руку он легкий, то и проче.
— Ну, а что нового слыхать в станице? — поинтересовался Молчун.
Калита пожал плечами.
— Все про банду балакают, — не скоро проговорил он. — Матяш и Конотоп были же на днях, напали в ветряке на Василя Норкина, но тот удачно увернулся от них.
Молчун неодобрительно покрутил головой.
— Да, глупо они поступили, что ушли в банду. Потом поговорили о продразверстке, сколько пудов
наложили на того или иного станичника, коснулись и Корягина, и Жебрака.
— Власть... никуда не денешься, — рассудительно сказал Калита. — С нашим братом-хлеборобом не дюже считается.
— Петро горячо повел свое председательство, — прибавил Молчун, глядя из-под широких бровей па собеседника. — Отсюда и недовольство.
— Да... он чересчур горячий, — согласился Калита.
— А про тех казаков, которых забрали в плен во время боя в монастыре, что слыхать? — спросил Молчун.
— Чума их знает, — развел Калита руками. — Про не, видать, только Корягину и Жсбраку известно. Я думаю, что их пошлепают.
— Такого ж и я мнения, — сказал Молчун. Затем они стали обсуждать, в каком порядке будут проводить свадьбу.

* * *

Колокол гудел тоскливо, протяжно, словно выл по покойнику, приглашал станичников к вечерне.
Денисовна, поддерживаемая Галиной под руку, медленно поднялась на паперть, осенила себя крестом опустившись на колени, сделала три земных поклона, встала и мелкими шажками прошла в церковь, залитую ярким светом, присоединилась к женщинам. Невыносимая духота, густо пропитанная благовонием ладана, сковывала прихожан, и они, как в горячем котле, томились в ней, стояли плотной толпой перед царскими вратами, крестились и кланялись. На правом клиросе дискантом тянул дьячок. С хоров неслось песнопение. Ктитор, плюгавый рыжебородый старикашка, засеменил по проходу, образованному мужчинами с одной стороны и женщинами — с другой. Ему па серебряный подноси к бросали деньги.
Бородуля стоял впереди казаков на самом видном месте. Держа шапку в руке, он размашисто клал на себя кресты, шептал молитвы. Ктитор отвесил ему поклон, елейным голосом произнес:
— Рука дающего не оскудеет.
Бородуля положил на подносик несколько сотенных бумажек, перекрестился, сложил руки на округленном животе. Оксана ставила на подсвечник большую зажженную свечу и украдкой поглядывала на Дарью Матяш, опустившуюся на колени перед иконой с изображением первоверховных апостолов Петра и Павла, последнего в руке были ключи — символ власти, разрешение человеческих грехов на земле. На измученном лице Дарьи выражалось безысходное горе.
В церковь, слегка пошатываясь, вошли Молчун и Калита, перекрестились на образа.
Галина прильнула к матери:
— Батя. Пьяни.
Денисовна внимательно пригляделась к своему cтарику и, перекрестясь, подумала: «На радостях нализался. Такого с ним еще никогда не было».
— Ой, мамо, поглядите на жену Матяша! — дрожа всем телом, прошептала Галина. — Вон она молится. Бедная, как с креста снята!
Денисовна бросила кроткий взгляд на Дарью, толкнула дочь локтем.
— Грешно, доченька, грешно тут. Молись лучше богу. А Галина все смотрела на Дарью, на ее впалые глаза с черными кругами, выражавшие глубокую скорбь перевела взгляд па Виктора Левицкого, стоявшего недалеко от нее, и неожиданно увидела за ним Григория.
Сердце ее дрогнуло и, казалось, остановилось на мгновение. Потупив голову, она невольно подумала: «Мой жених. Боже, что я наделала? Не пойду, не пойду за него!»
Коснулась плеча матери:
Мамо, а вон и Гришка стоит. Гляньте, какой он поганый!
Денисовна покосилась на будущего зятя, шикнула на дочь:
— Не ищи красоты, а ищи доброты. С лица воды не пить. За ним будешь жить в достатке. Да тут не место толковать про это. Моли бога, чтобы у вас жизня была хорошая.
Галина брякнулась на колени перед иконой, с отчаянием взмолилась про себя: «Милостивый господи! Вразуми ты моего батю в горьком моем страдании, избави меня от ненавистного жениха моего».
Мысль ее оборвалась, сердце забилось, и она, с трудом удерживая слезы, принялась бить земные поклоны.
Мать также стояла на коленях, шевелила выцветшими старческими губами. Наклонилась к дочери и с материнской нежной лаской промолвила:
— Вот так, моя умница, молись хорошенько. Не забудь и великомучеников, и блаженных, и преподобных. Они твою молитву беспременно услышат.
Галина не могла уже владеть собой, и губы ее судорожно передергивались, дрожали, глаза заволакивались слезами.
Прошли вперед Лаврентий и Прасковья Левицкие. Они вставили свечи в высокую жирандоль, перекрестились. Отец Валерьян, сияя золотистой ризой с белесыми крестами, правил службу на амвоне.
Бородуля вышел из церкви. За ним последовали Молчун и Гусочка. Они уселись против заалтарной стены на длинной скамейке. Осторожно посмотрев вокруг и не найдя никого поблизости, Бородуля вполголоса сказал:
Что-то Тихон Силыч задерживается в Прочноокопской.
— Наверно, дела там незавидные, — прибавил Молчун.
— Да-а, бьют нашего брата и в хвост и в гриву, — вытерев пот на лбу, проговорил Гусочка. — Поляки и Врангель тоже с поражением, — волновался Молчун. — А здесь хоть в землю зарывайся. У мени что-то душа болит, Игнат Власьевич.
— Что ж теперь, по-твоему, сложить руки и сидеть ничего не делая? — возвысил голос Бородуля.
— Нет, зачем, — ответил Молчун. — Я не против. Но вы же сами видите, какое положение.
— Падать духом не будем! — подхватил Гусочка. — Казак не должен нюни распускать, Федот Давидович. Треба быть таким, как Матяш. Слыхал, как он напал на Норкина в ветряке?
— Да что толку? — махнул рукой Молчун. — Шуму наделал, а попусту.
— Эге-ге, ваше благородие, — Гусочка потрепал его по плечу. — Как ето. Были б побрякунчики, будут и поплясунчики! Пока мы одни, а там...
На южной, боковой паперти показался Лаврентий.
— Тише, братцы, — предупредил Молчун.
— Да, при нем осторожно, — сказал Бородуля. Лаврентий сел рядом с ними, завел разговор о косовице.

IV

Поздно вечером вся семья Калиты вернулась из церкви домой. Денисовна зажгла лампу и сразу же, взглянув на старика, сурово сказала:
— А ты, мабуть, на радощах нализался. Як зюзя прителепался в церковь. На смех людям.
— Не шуми, стара, — пробормотал Калита, направляясь в великую хату. — Никто не смеялся. Сват-то оказался — душа-человек! Как же с таким не выпить?
— Так знал бы меру! — бросила Денисовна.
— А как же! — Калита развел руками. — Без меры не пили. Чарками с хрусталя — вот такими, маленькими!
Слушая разговор родителей, Галина поспешно переоделась в домашнее платье, начала готовить вечерю. Теперь ей совсем стало ясно, что отец после того, как побывал у Молчуна, окончательно был им куплен. Она уже собиралась громко расплакаться, по отец вдруг вернул ся, заглянул ей в глаза и, легонько дотронувшись до её плеча, счастливо улыбнулся:
— Доню! Какая же ты дура! Тебе надо только радоваться! Такого жениха ни у одной девки в станице не будет. Понимаешь?
Галина, словно окаменев, глядела на него молча, теряла голову. Однако отец сел на табуретку и, сияя глазами, начал рассказывать, какое богатство видел у Молчуна.
Денисовна, вытаращившись на него, спросила:
— Так он что, показывал тебе хозяйство?
— А то как же! — ответил Калита. — Все до подноготной! Перво-наперво повел по комнатам, потом побывали на дворе, смотрели все.
— Ну и что же? — заинтересовалась Денисовна. — Как он живет?
— Умирать не надо, стара! — махнул рукой Калита. — Не дом, а чаша полная. Вот это хозяин! И все ж будет Галькино! Сын-то у них один.

* * *

В предутренней мгле кричали горластые петухи, будили спавшую станицу. Темные тучи дымились на западном склоне серого неба, ползли к разгоравшемуся востоку, светлели, походили на меловые горы и там, на восходе солнца, обрамлялись золотом.
В доме Молчуна готовились к отъезду за невестой. В обширном зале перед зеркалом стоял Григорий, поправлял черкеску с серебряными газырями. Виктор, старший боярин, повесил ему через плечо парчовую тесьму, разровнял воротничок. Григорий, широко улыбаясь, бросал короткие взгляды на зеркало, любовался своим отражением. Вокруг него жужжали хлопцы, девчата, шутили, смеялись. Нарядная свашка, подтрунивая над младшими боярами, звонко хохотала.
Во дворе также полно гостей. У конюшни свадебный поезд дожидался жениха. В упряжке ржали, кусались, били копытами землю сытые кони, пестрели бумажными Цветами и лентами.
На тачанках и линейках уселись приглашенные. Бородуля со своей семьей занял рессорные дрожки. К нему подбежал Гусочка, занес ногу на подножку.
— Можно коло вас присуседиться, Игнат Власьевич? — спросил он поспешно.
Нет, нет, Иван Герасимович, — остановил его Бородуля. — У меня человек приезжий. Ты пойди к Левицкому.
— Добре, — согласился Гусочка и запетлял между подводами.
На крыльце появился Григорий, а за ним родственники, дружки, подружив, бояре. У многих казаков, разнаряженных в разноцветные черкески, блестели на груди позолоченные газыри. На поясах висели кинжалы. По всему двору раздавался шум, говор.
Сев в головную тачанку, жених с копытка выехал со двора, и свадебный поезд помчался к невесте.

* * *

Чоновцы вместе с комсомольцами направлялись через церковную площадь на воскресник. Впереди колонны, над которой колыхалось красное знамя, шагали Корягин и Жебрак.
Богомольцы собрались у церкви и не без удивления смотрели на них, перешептывались друг с другом. Старухи и старики, укоризненно кивая головами, говорили:
— Безбожники, и сраму на них нет. Идут на работу в воскресный день.
Затем, чтобы отогнать от себя дьявола, крестились и поспешали на богомолье в церковь.
Жебрак и Корягин вошли во двор подъесаула Груздева, отступившего вместе со всей семьей в Крым во время бегства Деникина. За ними последовали и чоновцы, женщины-активистки и комсомольцы. Корягин открыл дом и объявил, что они должны устроить здесь избу-читальню.
Комсомольцы, возглавляемые Клавой Белозеровой, рассыпались по широкому двору, принялись за работу. Выпалывали высокий бурьян, подметали сор, грузили его на подводы. Корягин и Жебрак с чоновцами-плотниками приступили к починке обветшалого крыльца дома и разрушенного забора. Женщины белили комнаты.
Показался свадебный поезд Молчуна и, поднимая пыль столбом, понесся по церковной площади.
Рядом с Бородулей сидел в светло-серой черкеске, черной кубанке и лайковых сапогах его кум Копоть и Приморско-Ахтарской. Обветренное и смуглое, почт, квадратное, его лицо с колючими усами, казалось, выражало какую-то внутреннюю неудовлетворенность. Кудрявые волосы вились колечками у низкого лба, пересеченного глубокими складками, свисали на висках и шее, как у цыгана.
Бородуля покачал головой и, указав па Корягина и Жебрака, шепнул:
— Видишь, Никита Гаврилович, до чего мы дожили? Копоть не понял его, повел недоуменным взглядом
по ревкомовцам. Бородуля рассказал ему о Груздеве.
— А теперь читальню в его доме делают.
Копоть безнадежно махнул рукой:
— У нас в станице такое же творится.
— А кто у вас за председателя? — поинтересовался Бородуля.
— Черноус. Там такой прижимистый. Все охотится за мной, да никак не поймает.
— А кто он? Казак?
— Кой черт! — злобно засверкал глазами Копоть. — Самый настоящий городовик.
— И у нас тоже, — подчеркнул Бородуля. — Ходил тут несколько лет со своим батьком по людям, а потом пристал к казачке.
— А у нашего и жена из гамселов1
— Да-а...— сокрушенно протянул Бородуля. — Умерла та курица, что несла нам золотые яйца.
Свадебный поезд обогнул северную окраину станицы, завернул на восточную и остановился у двора невесты.
Калита со своею старухой встретили жениха с хлебом, оставленным им во время сватовства, открыли ворота.
Со всех сторон набежали детишки, хлопцы и девчата, молодицы и женачи.
Жених и боярин слезли с тачанки, направились к хате.
В тесной комнате, в окружении дружек, Григорий увидел плачущую Галину в подвенечном белом платье и фате с восковыми цветами, лежавшими полувенком на голове. Оксана, старшая дружка, успокаивала ее. Тут же, склонясь на подоконник открытого окна, сидела Со-ня. У сундука и кровати плотной стеной стояли девушки, Украдкой поглядывали на жениха.
Соня бросила короткий взгляд на вошедшего Виктора, сердце ее дрогнуло. Она потупила глаза, подумала:
Я видела его в лесу». Но тут перед нею встал монастырь, и лицо ее потемнело, сделалось печальным. Вик-
тор также узнал Соню и, украдкой указав на нее, тихо спросил у Григория:
— Чья она?
— Сестра Гали, — ответил тот. — Слыхал, что не захотела выйти за Ваську Бородулю и потом бежала в монастырь?
Виктор удивленно поднял брови:
— А... слыхал.
Калита шагнул через порог, остановился перед молодыми, сказал:
— Благословляю вас, дети мои. Будьте счастливы, живите мирно, любите и почитайте друг друга, то и проче.
Денисовна взяла на угольнике приготовленную икону Марии богородицы, перекрестила ею Григория и Галину, просяще скривила лицо:
— У меня одна к вам просьба, детки мои: живите в мире, как бог велел.
Григорий чмокнул икону и уступил место невесте. Галина потянулась губами к богоматери, но вдруг повалилась в ноги отцу, запричитала:
— Ой, батенько, дорогой мой батенько! Та чим же я вас так прогневала? Та на шо ж вы отдаете меня чужим людям?
Девушки, стоявшие с нею рядом, в один голос завыли, обнялись друг с другом, и вся хата с низкими потолками наполнилась рыданиями. Григорий, казалось, тоже готов был зареветь, но только растерянно глядел то на Виктора, то на Оксану, призывал их глазами оказать невесте помощь, но те застыли перед нею и не знали, что им делать.
Виктор и Оксана наконец помогли Галине подняться с полу. Невеста еще сильнее заголосила. Мать с состраданием качала головой, и слезы текли по морщинистому ее лицу.
— Яков... — глухо простонала она, умоляюще глядя на старика.
— Веди ее, Витька, — строго приказал Калита. Виктор медленно повел невесту к выходу. Григории
также взял ее под руку. Позади, обливаясь слезами, шла Соня, а за нею Оксана с дружками.
Виктор помог Галине подняться в тачанку, сел около нее с левой стороны, а Григорий — с правой. Тут же напротив поместились Соня и Оксана. Тачанка выехала со двора, а следом тронулся и весь поезд.

V

В церкви только что закончилась заутреня, и народ, [дев жениха и невесту, обступил их тесным кольцом. Григорий и Галина с боярами и дружками поднялись на паперть. За ними повалила и вся толпа.
У первого аналоя, по сторонам которого стояли два канделябра с горящими свечами, жених остановился справа, а невеста слева.
Из алтаря вышел Валерьян в сияющей ризе и, взяв кольца у венчавшихся, спросил у жениха:
— По желанию ли вы берете невесту?
— Да, пожеланию, — ответил Григорий.
— Другой невесте не обещались?
— Нет.
Священник обратился к невесте с теми же вопросами. Галина потупила глаза, наполненные слезами, молчала. Поп, не дожидаясь ее ответа, поспешил в алтарь, чтобы освятить кольца. Григорий, поддерживая Галину, прошел с нею ко второму аналою, накрытому мишурной скатертью.
Валерьян не заставил ждать себя, тотчас явился с золотыми венцами в руках, поставил на аналой и, произнеся молитву, трижды перекрестил их. Затем поднял венец над головой жениха. Старший боярин, стоявший позади Григория, взял венец платочком. Второй венец Валерьян поднял над невестой. Старшая дружка сделала то же самое, что и боярин.
Священник возвестил протяжным голосом:
— Венчается раб божий Григорий рабе божьей Галине, во имя отца и сына и святаго духа...
Хор на нравом клиросе звонкоголосо пел:
Полежи еси на главах их венцы...
Поп вынес из алтаря кольца на тарелочке. Жених и невеста взяли их, каждый свое. Священник попросил обменяться ими три раза. Григорий отдал кольцо Галине. Невеста уронила его. Свечницы погнались за кольцом, нашли под ногами прихожан, подали Галине.
По церкви прошелестел неодобрительный шум, закончившийся старушечьим хриплым голосом: Не к добру это. Ой, не к добру!
Попу подали платок. Он связал жениху и невесте правые руки и повел вокруг аналоя. Хор дружно подхватил:
Исаня, ликуй...
Станичники глядели па венчавшихся, всяк по-своему рассуждал о плакавшей невесте. Одни сочувственно к ней относились:
— Замуж выйти, не пирог испечь. А другие, наоборот, осуждали ее:
— Ей надо бога молить, что взял такой богатый человек, а она еще ревет.
Поп развязал руки обвенчанным, снял венцы, заставил поцеловать иконку на них. Новобрачные перекрестились, коснулись губами Спасителя. Священник поздравил их с вступлением в брак и в знак любви друг к другу велел трижды поцеловаться.

* * *

Свадебный поезд опять покатил по улице. Заиграла музыка. Народ начал расходиться, по-разному толкуя о свадьбе, затеянной Молчуном летом.
— Да что им, богатеям-то, — говорила старуха, — они сами себе владыки. Молчуну нужна даровая работница в жнива, вот он и женил сына.
У двора жениха поезд встретила вся окраина. Тачанка с молодоженами промчалась мимо амбаров, сараев, остановилась у крыльца. Григорий и Виктор помогли Галине сойти вниз. За ними спрыгнули на землю Соня и Оксана.
Тачанки и линейки, опережая одна другую, беспорядочно въезжали во двор. Гремела музыка.
Гусочка соскочил с линейки, выбежал на круг и, выбрасывая ноги, пустился в пляс, приговаривая:
На что мне богатство, На что мне чины? Подай рюмку водки, Кусок ветчины.
Лаврентий, охваченный задором, не усидел на месте, понесся вокруг него с легкостью, точно на пружинах, приседая и подпрыгивая. Свист, гам, смех с нарастающей силой раздавались в толпе.
В просторных комнатах дома, с настежь открытыми окнами, стояли накрытые длинные столы.
В зале, под образами, молодожены заняли места. Тут же с шумом разместилась на стульях и длинных скамейках молодежь.
Дружко и подружий наполнили рюмки водкой. Пожелали новобрачным счастья, чокнулись, выпили и стали закусывать. Дружки переглянулись и вдруг запели:
Поприймайте от нас Все ложки и тарелки Та влейте горилки...
Разрумяненная Меланья Аристарховна заглянула в верь, одобрительно покивала головой и ушла в другую комнату к гостям-старикам и пожилым людям. Дружко и подружий налили по второй рюмке. Подшучивая над боярами, дружки опять затянули:

Йилы бояре, йилы,
Цилого быка зъилы.
На столе — ни крыхточки,
А под столом — ни косточки.


Раздался громкий смех. Неожиданно в зал вбежал Гусочка и громко закричал:
— Горько! Горько!
Григорий потянулся, к Галине, намереваясь поцеловать ее в губы, но Галина отшатнулась назад, уставилась на него, как на привидение, мысленно проговорила: «Тю
па тебя. Отстань!»
Потом нехотя подставила ему щеку, и он, чмокнув в нее, широко заулыбался.
— Горилки им за ето! — распорядился Гусочка. Дружко налил еще по рюмке. Дружки выпили и, подмигнув друг другу, залились звонкими голосами:

Йилы дружочки, йилы,
Пив голуба зъилы.
На столе — все крыхточки,
А под столом — все косточки.

— Оце так бояре! Оце так дружки! — прокатилось по ряду сидевших за столом.
В окна ворвались звуки музыки, ружейной пальбы. Гусочка топнул ногой, закричал:
— Гай шумит! — И задвигал ногами, хлопая ботами не в такт музыке.
— Робы, робы, Иван Герасимович! — заглядывая в дверь, подзадоривал его Копоть пьяным голосом. — Оно у тебя шось получается.
Гусочка пустился быстрее и, носясь по залу, приговаривал:

Ой, гоп — та-й присила,
Була черна, стала сира!

Копоть толкнул Гусочку в бок и, расправив ершисты усы, подхватил хмельным хохочущим голосом:
— Что же ты без музыки танцуешь?
— А хиба без музыки? — тяжело дыша, остановился Гусочка.
— Водки ему за такие кренделя! — махнул рукою Копоть.
Дружко налил в стакан самогона, поднес Гусочке. Тот опрокинул его над беззубым ртом, осушил до дна, крякнул и потянулся к закуске.
— Эк, Иван Герасимович, — совсем оживился Копоть. — Да ты черно пьешь!
Гусочка проглотил кусок жареной баранины, зашамкал:
— Пью саме у красу, Никита Гаврилович!
— Пей, да ума не пропивай! — хлопнул Копоть его но плечу и вышел из зала.
Во дворе танцевали лезгинку.
— Шире круг! — выкрикнул кто-то из толпы.
И на середину в нарядном цветастом платье выбежала Оксана. Вытянув одну руку в сторону, а другую согнув над головой, она топнула каблуками красных сапожек, пустилась в плясовую по освобожденному кругу. Стройная, гибкая ее фигура, как бабочка, порхала из стороны в сторону. Высоко держа голову и выпятив грудь, она, казалось, плыла в воздухе, заглядывала парубкам в очи, призывала их посостязаться с нею в лихости.
Виктор выбежал ей навстречу, и они, то разбегаясь, то снова сбегаясь, выделывали сложные па в вихревом танце. Парни и девчата ожесточенно хлопали в ладоши и громко выкрикивали:
— Асса! Асса!..
На крыльцо, обнявшись, вышли Бородуля и Левицкий, обратили внимание на танцующих.
— Ты бачишь, Лавруха, как твой сын носится с моею дочкой! Ей-богу, нз них была бы гарна пара! Да ты глянь, как она, бисова дивчина, заглядывает ему в очи! Все же нам придется их поженить.
Лаврентий расправил усики, покосился на Бородулю, подмигнул:
— Я не прочь породниться с вами, Игнат Власьевич,
У красу — во всей своей красе, в полном блеске.
но... я слыхал, недоброе болтают в станице про вашу Оксану.
— Гм... Мало ли что болтают. А танцуют они, бисови дети, как черкесы! — воскликнул Бородуля.
Соня стояла на веранде у раскрытого окна и с тоскою глядела па исполнявших лезгинку. Она уже слыхала от Галины, что Виктор собирается жениться на Оксане, и ощущала в душе нотки ревности: ведь он тогда, при встрече в лесу, назвал ее красавицей.
«И это, видимо, не зря, — рассуждала она. — А теперь решил взять Оксану. Да оно иначе и не могло быть. Я же в монастыре. Он знает об этом...» Ей не хотелось больше тревожить свою душу, и она начала помышлять, как бы незаметно, тайком уйти со свадьбы, но глаза ее не могли оторваться от Виктора...
— Виктор, сделай кинжального ежа! — спускаясь по ступенькам крыльца, крикнул Григорий.
Виктор, вооружившись двумя кинжалами, с поразительной быстротой начал выписывать ими замысловатые фигуры в воздухе. Лучи жаркого солнца блестели на холодной стали кинжалов, напоминая ежа, утыканного сверкающими иглами. Оксана, как мотылек, носилась, порхала вокруг него, не чувствовала земли под ногами.
К Соне подошла Галина, взяла ее под руку, заглянула в глаза.
— Ну, как ты? — спросила она. — Не скучаешь?
— Нет, — покачала головой Соня.
Она прильнула к ней, хотела что-то сказать, но в дверях коридора показались Меланья Аристарховна и Акилина Даниловна, пронизали их глазами и, остановясь на крыльце, залюбовались танцевавшими. Соня почувствовала неловкость и опять стала глядеть в окно.
Музыка наконец умолкла. Оксана вытерла на румяном лице пот. Виктор вложил кинжал в ножны и поправил осунувшиеся голенища сапог.
Меланья Аристарховна с улыбкой махнула на них
рукой:
— И шоб вас!..

VI

Начался обряд осыпания. Мать жениха вынесла из Дома сито, наполненное хмелем, пшеницей, деньгами, орехами, конфетами, и начала пригоршней метать все это
на головы молодых, стоявших внизу перед нею на ступеньках крыльца. Все от мала до велика бросились за лакомствами, толкая друг друга, крича и падая.
Вскоре сито опустело в руках матери, и гости с шумом потянулись к своим подводам, стали занимать места.
Григорий и Галина уселись на тачанке. Около них разместились Виктор, Оксана и Соня. Поезд тронулся, помчался к Калите, оглашая станицу музыкой.
Виктор зачарованно глядел на девушек, сидевших против него, казалось, не мог определить, какая из них была красивее — Оксана или Соня. Голова кружилась и шумела от хмеля, в глазах рябило.
Соня, чувствуя близость Оксаны, отклонялась от нее, куталась в черную мантию, и нежное ее лицо, обрамленное капюшоном с белыми отворотами, хмурилось, были суровым и недоступным. Оксана же, наоборот, своим живым, общительным характером производила на всех приятное впечатление, умела, как говорится, с ходу влезть в душу. Наконец она не выдержала и, обнажив в улыбке ряд белых зубов, подмигнула боярину:
— Ты чего принялся нас разглядывать? Купить вздумал, что ли?
— Да вот, — так же шутливо ответил Виктор. — Не пойму только, какая из вас лучше.
— Соня, конечно! — подхватил Григорий.
— Она замуж не пойдет, — сказала Оксана. — Видишь, на ней черная ряса.
Соня инстинктивно повернула голову, посмотрела ей в глаза, подумала: «А кто виноват в этом?»
У ворот свадебный поезд встретили парубки, потребовали магарыч. Григорий скосил маленькие соминые глаза на них, спросил:
— Сколько ж вы просите?
— Пять четвертей водки! — закричали голоса.
— Нет, стоко я не можу дать, — ответил Григорий. Приказал кучеру ехать. Несколько дюжих парней
вцепились в уздечки, осадили лошадей назад.
— Ты что? — раздались крики. — Хочешь, чтобы мы в метелицу сгуляли?
— Саму лучшу дивку взял у нас да ешо торгуешься? — гаркнул басом над самым ухом жениха высокий парубок в украинской рубашке. — Немедля выставляй водку, а то потребуем больше!
Как ни упирался Григорий, хлопцы все же настояли на своем. Тачанка с молодоженами въехала во двор.
Отец и мать проводили их в хату. За ними повалили и бояре с дружками. Уселись за столы.
В комнату ввели Игорька, посадили рядом с Галиной. Дали ему сплетенный из соломы кий, наказали не подпускать Григория к Галине и требовать за нее выкуп.
Игорек исподлобья посматривал на него и, уцепившись ручонками за Галину, погрозил Григорию кием. Тот потянул Галину за рукав.
— Неть! — замахнулся мальчик. Раздался оживленный смех.
— Проси, Игорек, сто рублей! — научали отовсюду.
— Да гостинцев побольше! — вторили другие.
— Сто вублей...во! — картавил мальчик.
В комнату вошел Корягин, остановился у двери. Торг продолжался. Григорий выложил на стол несколько бумажных рублей, пряники, орехи, конфеты, спросил:
— Довольно?
— Да, — загребая лакомства, сказал Игорек.
— А... ты уже торгуешь девчатами? — обратился Корягин к сыну.
— Папа, погляди! — показал Игорек гостинцы. — Дядя дал.
Калита пригласил председателя за стол. Корягин сел около Лаврентия Левицкого, подал ему руку. Соня украдкой посматривала на председателя.
— Ну, как живешь, Лаврентий Никифорович? — спросил Корягин. — Чем занимаешься?
— Как? — вытерев рушником жирные губы, Лаврентий сделал вид, что не расслышал его.
— Говорю, живешь как? Лаврентий ответил шуткой:
— Помаленьку да полегоньку. Не кланяюсь бабушке Варваре, свое есть в кармане.
— А рука зажила?
— Еще не совсем.
Председателю на тарелке подали закуску, налили в .рюмку водки. Все еще раз поздравили новобрачных, начали пить, есть, веселиться. Корягин также опорожнил свою чарку, поглядел на виновников торжества:
— А ты, Галя, ежели тебя будет обижать твой нареченный, то немедля иди ко мне в ревком, и я с ним как следовает поговорю.
Григорий залился румянцем и широко улыбнулся.
После угощения Калита попросил гостей во двор, Все потянулись к выходу. Корягин взял сына на руки, подошел к Соне.
— Спокойно теперь у вас?
— Да, спокойно.
Корягин нагнулся к ней, шепнул на ухо:
— Сегодня вечером зайди ко мне домой.
— Хорошо, — тихо ответила Соня и вместе со всеми вышла из хаты.
Дружки обнялись под шелковицей, голосисто запели:

От батенька та-й на одиходи
Посадила орих на огороди.
Рости, рости ты, оришеньку,
Батеньковн на утишеньку.
Рости, рости та-й укоренися...
Мий батеньку, не чим не журися:
Кохай соби другую такую,
Як выкохав мене, молодую.
Кохав мене, як тую тополю,
Отдав мене в чужую неволю!
Кохав мене, як красну калину,
Отдав мене за чужу детину!


У Галины на глазах блестели слезы, извилистыми ручейками потекли по щекам. Соня тоже заплакала. Мать глядела на них с состраданием, и спазмы сжимали горло. Ей хотелось успокоить дочек, приголубить, однако она этого не делала, крепилась и с трудом удерживала рыдания. Но вот силы оставили ее, брызнули невольные слезы, покатились по морщинистому лицу. .Губы скривились, застыли, словно в лютую стужу.
Корягин и Лаврентий Левицкий остановились у конюшни (поодаль от людей) и, глядя на всю эту трогательную картину расставания Галины с родителями, замерли на минуту, затем Корягин спросил:
— Почему в ревком не заглядываешь?
Лаврентий ждал именно этого вопроса и больше всего боялся его. Чувствуя неловкость, он пристально взглянул на председателя, не скоро ответил:
— Решил пожить мирно, Петр Владиславович. Надоело уже блукать по свету.
— А ты не виляй, держись одной стороны, — посоветовал Корягин.
— Думаю, — невнятно протянул Лаврентии.
— А Виктор не изменил своего решения? — напомнил председатель.
Не знаю, — замялся Лаврентии, потупив голову, потом вдруг ожил, просительно и тихо сказал: — Ты, 0падиславович, не сбивай его с панталыку.
— Насчет чего это? — прищурился Корягин.
— Да насчет всего прочего, — шепнул Лаврентий. Корягин пересадил Игорька па левую руку, заявил:
— Я тебе откровенно скажу, Лавруха: орел мух не ловит! У тебя сын не глупый парень — сам поймет, что делать и кого слушаться.
— Ото ж, — съежился Лаврентий и наклонился к уху Корягина: — Я уже и сам не знаю, что с ним делать. Потом, эти книжки...
Корягин отлично понял его, промолчал.
У летней плиты столпилась молодежь, потребовала музыку. Засвистели кларнеты, заиграл баян, в такт завторил барабан. Замелькали нарядные пары.
Соня стояла у хаты и смотрела на Виктора, кружившегося с Оксаной. Она видела веселые, жизнерадостные лица, полные счастья, и на душе у нее было тоскливо и тревожно.
Во двор цугом въехала подвода. В упряжке — четыре лошади. На одной из них сидел Гусочка, перевязанный через плечо белым платком. В руке — длинный кнут.
— По скрнню приехали! — раздалось несколько голосов, и голуби, сидевшие на погребнике1 испуганно взвились в воздух, мгновенно скрылись за садом.
Гусочка слез с лошади и, хлопая ботами, вразвалку подошел к танцевавшим.
— Гай шумит! — закричал он с удальством, выбежал на круг, пустился вприсядку. — Гай шумит!
Все покатились со смеху. Гусочка, выбивая ботами, выделывал шутовские движения, горячился, приговаривал:

Чи вы, блохи, сказилися,
Чи вы, блохи, сбисилвся:
Сами не знаете,
За то мене кусаете!

Девчата и хлопцы подзадоривали его, дружно били в ладоши. Гусочка гоголем носился по широкому кругу.
Расставшись с Корягиным, Лаврентий уселся под конюшней на бревне с приезжими казаками, улыбался, подшучивал над танцором.

— Герасимович все чудесничает, — присаживаясь бревно, сказал Копоть насмешливым тоном.
— А мне кажется, что у него шарики не на месте, -заметил его сосед, куря цигарку.
— Ого-го! — воскликнул Лаврентии. — Это тако которого никто не проведет: первейший хитрец в станице. Вот его двор. Видите, какое хозяйство! — Он помолчал, потом вполголоса пояснил: — Его у нас зовут «паданцевым» казаком.
— Как это? — не понял его Копоть.
— Да так! — тихо продолжал Лаврентий. — Лег пятьдесят тому назад к его матери начал учащать дьяк. А люди возьми да и донеси ее мужу. Мол, так и так, Гараська. Того, конечно, задело за живое, и он решил проверить правду людской молвы. Уехал в ночное пасти лошадей, а когда стемнело, вернулся домой...
Голос его неожиданно оборвался. Лаврентий, достав из кармана кисет, закурил. Казаки с любопытством поглядывали то на него, то на Гусочку, который все еще продолжал носиться по кругу. Копоть спросил:
— Что же дальше?
Лаврентий выпустил облако дыма, поскреб за ухом и ехидно улыбнулся.
— А на зорьке, — затянулся он цигаркой, — скрипнула дверь в сенцах, и тут же показался дьяк. Гараська притаился у стены, пропустил его мимо себя да как стебанет мешалкой по загривку. Тот еле выполз на улицу да и дуба дал. А Гараська в степь. Возвернулся домой только поутру. Люди, конечно, догадывались... Но, как говорится, не пойман — не вор.
— А дальше, дальше? — раздался бас среди казакон.
— Да что дальше, — протянул Лаврентий и покосился на танцора. — Вот с тех пор и живет у нас в станин : Иван Герасимович Гусочка — паданцевый казак.

VII

Из хаты вышел Калита, за ним показалась и Денисовна. Женщины попросили у них позволения взять приданое.
Бояре начали выносить сундук, нарочито застряли в дверях сенец. Калита молчал, любуясь, как те возились, кряхтели над сундуком, переворачивали его.
— Постойте трошки, хлопцы, я вам сейчас помогу, - сказала Денисовна и направилась в хату.
Бояре посторонились. Старуха вынесла бутылку водки.
— О, теперь есть, чем смочить углы! — воскликнул один из них.
И водка тут же была распита. Сундук свободно, прошел в дверь. Вынесли кровать, стол, рядна, перину, подушки... Женщины взобрались на верх приданого, громоздившегося на подводе, в один голос запели:
Выгребай, маты, жар, жар...
Гусочка вскарабкался на лошадь, закричал:
Эк, матери вашей черт! Як бы мени год праздников да калымашка1 грошей!

Подвода тронулась. Навстречу выбегали мальчишки, смеялись над Гусочкой. Казаки и казачки выходили на улицу, кивали головами, говорили:
— Пропили Гальку.
— Пропили красавицу.
Женщины, сидя на приданом, распевали песни.
Наконец подвода въехала во двор Молчуна. Гусочка промчался мимо сараев, амбаров и, остановись перед домом, снял треух, поклонился хозяйке, стоявшей на крыльце с бабами, сказал:
— А вот и женино имучество, то бишь богатство невесты, шо за нею иде по наследству. Приймай, маты, коли охота есть, а то мы и того... могем и назад отвезть.
Меланья Аристарховна важно спустилась, высокомерно обошла вокруг арбы, окинула приданое критическим взглядом, ядовито усмехнулась.
— Так, барахло какое-то, — пренебрежительно махнула она рукой. — Кофта посконна да юбка суконна.
— Верь приданому только после свадьбы, — добавила Акилина Даниловна.
Бабы начали переносить приданое в дом, устанавливать в спальне Григория. Обсуждали каждую вещь, особенно потешались над постелью.
— Рухлядь рухлядью, — говорила Акилина Даниловна. — Подушки как колбасы.
А рядна какие, Алексеевна, — обратилась Меланья Аристарховна к попадье. — Ни каймы, ни...
— Да ее ли они? — прыснула смехом попадья, пыхтя, как нагретый самовар. — А то, чего доброго, у соседей еще напросила.
— Известно, голь перекатная, — сказала Акилина Даниловна. — Приданого гребень да веник.
— Одеяльце стеганое алого цвета, а как ляжешь спать, так его и нету! — залилась смехом попадья и, наклонясь к хозяйке, шепнула: — И охота была вам связываться с этой гольтепой.
— Сыну по душе, — развела руками Меланья Аристарховна. — Писана красавица.
— Э, не хвали жену телом, а хвали делом! — многозначительно подняла палец попадья.
— Да, да, Алексеевна! — злорадно воскликнула Аки липа Даниловна. — Не доведи бог, если и эта такая, как ее меньшая сестра!
Здесь же под дубом стояла и другая группа женщин. Указывая на неуемных пересудчиц, одна из них гневно сказала:
— Ишь, языки-то распустили, чихвостят как, вроде не знают, что все это досталось Калите кровавым потом.
— Приданое-то в сундуке, а урод на руке! — бросила вторая. — У богачей сытых глаз нет. Хлебнет Галька горюшка в этой семейке.

* * *
Вечерняя заря постепенно вяла. Ночь широкой пеленой сходила на усталую землю, окутывала густой темнотой станицу, леса, поля и горы.
Во дворе Калиты гуляли допоздна, играла музыка.
С наступлением сумерек новобрачные приготовились к отъезду. Дружки прорезали тишину надрывными голосами:

Чи мы ж тоби, Галютонька,
Не казалы,
Чи мы ж твого тан сердеиька
Не втишалы?

Жалостная песня неслась по всей Краснодольской, реяла над дремлющими садами, глубоко западая в души девушкам, высыпавшим группами на просторные улицы. У Галины сжалось сердце, полились слезы. Мать с Соней тоже заплакали. А дружки пели:

Раскатиться, кислицы,
Распрощайтесь, сестрицы;
Раскатиться, дрибненьки,
Распрощайтесь, ридненьки!

Галина и Соня обнялись и еще сильнее заголосили. Мать, вытирая слезы передником, тяжело всхлипывала, девушки закрывались платками, тихонько подвывали прощавшимся сестрам.
Наконец Галина поцеловалась с матерью и отцом, вместе с Григорием вышла из хаты. Сели на тачанку, и лошади понесли их по улице.
* * *
С возвращением жениха и невесты двор Молчунов снова ожил, зашумел. В доме все окна были открыты настежь, горели ярким светом, освещая перед собой широкие площади. Отовсюду несся смех, шутки, раздавались песни, звучала музыка.
Григорий и Галина, сопровождаемые старшим боярином и старшей дружкой, вошли в свою спальню, в которой уже было установлено приданое — кровать с белыми пуховыми подушками, сундук и другие домашние нети. Галина с помощью Оксаны сняла с себя восковые цветы, и Виктор вложил их в икону Марии богородицы, поставил на угольник.
Оксана приготовила брачную постель и, взяв Виктора под руку, вышла с ним из спальни.
* * *
Над станицей уже сияла мглистая луна. Соня, с опаской оглядываясь по сторонам, побежала к Корягину. Пробралась на цыпочках к высоким створчатым воротам, прижалась к теневой стороне. Сердце, как маятник, громко стучало. Всюду тихо, кажется, не шелохнется даже лист на дереве, не прожужжит жук в ночном теплом воздухе. Соня пошарила глазами вокруг, прошмыгнула к дому и, поднявшись на крыльцо, осторожно постучала в дверь. Вышла Елена Михайловна.
— Ты к кому? — спросила она.
— К Петру Владиславовичу, — робко проговорила Девушка, потупив голову.
— А, зайди, зайди. Он только что пришел.
В кухне ужинали Корягин и Жебрак. Соня остановилась у порога, поздоровалась.
— Садись с нами вечерять, — пригласили ее к столу. - Спасибо, — застенчиво поблагодарила Сопя. — Я только ела.
Елена Михайловна ласково улыбнулась ей, взяла за руку и подвела к скамейке. Соня села, разровняв на коленях платье. Она чувствовала себя стесненно, не понимала, что с нею делалось в эту минуту.
Поужинав, Корягин и Жебрак пригласили ее в соседнюю комнату, разместились на диване и стульях.
— Ну, рассказывай, как живешь? — спросил председатель. — Скучаешь по дому?
Соня неопределенно пожала плечами.
— Не собираетесь вернуться к отцу? — обратился, к ней Жебрак.
— Не знаю, — тихо ответила Соня.
— Так и будешь в монастыре? — прибавил Корягин барабаня пальцами по столу.
Соня терялась в ответе, молчала. — Ты молодая и о своей жизни серьезно подумай, — переходя на «ты», сказал Жебрак твердым голосом.
— Да, да! — входя в комнату, подхватила Елена Михайловна. — Ты же училась в вышеначальном. Такие сейчас в учителя идут.
— Ну! — Жебрак поднял сросшиеся брови. — И сидеть в монастыре, этой крысиной дыре, никуда не годится, девушка!
— Она уйдет! — уверенно сказал Корягин. — А с батей мы хорошенько потолкуем. Не так ли?
— А что скажет матушка? — встрепенулась Соня.
— Велика важность — матушка, — ответил Корягин. В душу Сони теперь еще больше закралась мысль об
уходе из монастыря — она даже невольно вспомнила о Викторе, с которым могла бы тогда подружить, но почему-то вздрогнула от этой мысли, стараясь отогнать от себя, и на вопросы Корягина и Жебрака отвечала невпопад.
Елена Михайловна подобрала под платок прядь волос, заглянула в кровать, где спал сын, поправила подушечку, и взгляд ее снова остановился на Соне, лицо которой то покрывалось тусклой бледностью, то загоралось румянцем.
Корягин встал и, заложив руки за спину, сделал н сколько шагов по комнате, остановился у закрытого о на, сказал:
— Стало быть, так мы и порешим — с монашеством ты кончаешь. Да для чего оно тебе?
— Приходи к нам почаще. Мы всегда поможем.
— Хорошо, — робко улыбнулась Соня.
Елена Михайловна проводила ее и сейчас же вернулась в дом.
— Да, — наконец заговорил Жебрак и поднялся с дивана. — Ей нужно помочь вырваться оттуда!
— Во всем виноват отец, — сухо заявил Корягин. — От него же она бежала в монастырь. Теперь Галину отдал в кабалу. Что за человек? Вроде наш, а клонится к богатеям.
— Да, ты прав, — согласился Жебрак. — Крестьянская натура.
> VIII
> Молодежь разошлась по домам, и на свадьбе Молчуна остались одни пожилые и старые казаки и казачки. В зале теперь никого не стеснялись. Гусочка скоморошничал, смешил гостей.
Проходила ночь. Казаки и казачки так нагрузились, что не в состояния были стоять на ногах. Многие из них свалились где попало и спали мертвецким сном.
Бородуля взял Лаврентия под руку и, пошатываясь, вышел на крыльцо.
— Ну как, Лавро, поженим Виктора и Оксану? — пробормотал он, едва ворочая языком.
— Я, Игнат Власьевич, не прочь, — промычал Лаврентий. — Но Витька.
— А что Витька? Говоришь, болтают люди. Это ты про Матяша? Ну, ухаживал за нею. А кому запрещается ухаживать, а? Вот ты и я... Правду ж я говорю, Лавруха?
— Люди не про то... — заплетался Лаврентий.
— Что люди? Плюнь ты на них! Они наговорят такого, что и во сне не приснится. А вообще, если Витька возьмет Оксану, то я в долгу перед тобой не останусь. Помни, Лавруха, власть скоро перейдет в наши руки. Виктора во что бы то ни стало нужно удержать при себе.
— Эге, — согласился с ним Лаврентий. — Жинка может остепенить его. Я с ним потолкую.
— Потолкуй, Лавруха, беспременно потолкуй, — дышал Бородуля ему в лицо перегаром самогона. — А то, чего доброго, упустишь сына, сам же на себя будешь обижаться. Спросишь потом: тюхтюрюрюх тюрюрюшеньки, а где-то теперь мои душеньки? Понимаешь?
Гусочка проснулся поутру, запетлял к столу опохмелиться. Налил в стакан водки, выпил, закусил окороком. Оглядываясь по сторонам, он набил карманы пирожка ми, хворостом и разными сладостями, бегом пустился домой. Управился по хозяйству — и снова на свадьбу.
Родители молодой пришли к сватам. Их пригласил за стол, усадили под образами, рядом с хозяином дома.
Началось дарение. Новобрачные остановились перед первой парой, отвесили низкий поклон. Дружко, держа на подносе разрезанный каравай и водку, обратился к отцу и матери:
— Просят вас князь со княгиней рюмкой винца д стаканчиком пивца: рюмочку примите, а молодых одарите.
Родители молодого выпили, закусили, подарив на новое хозяйство сыну и невестке лошадь.
Новобрачные поклонились второй паре. Дружко по нес им угощение, произнес:
— Сыр-каравай примите, золоту гривну положите. Родители молодой выпили, подарив дочери и зятю овцу. Григорий, держа Галину за руку, обратился к крестному. Дружко поднес водку, кусок каравая, продолжал:
— Кланяются вам батько и маты хлебом и солью.
— Спасибо им, — ответил Лаврентий и, подняв глаза на новобрачных, сказал: — Дарю вам, молодята, новое хозяйство телку и десять золотых, а к этому приробляйте.
Гусочка заерзал на стуле, с удивлением воскликнул:
— Десять золотых и телку!
Подошла его очередь. Дружко не успел сказать необходимые слова, как он, приняв рюмку, закричал:
— Горька горилочка не пьется!
Новобрачные поцеловались, чтобы «подсластить водку, и опять поклонились в пояс. Гусочка осушил рюмку, крякнул и, заедая караваем, высоко поднял руку:
— Дарю на новое хозяйство мешок перепелиц, шоб он не любил чужих молодиц, а ей чувал горобцив, шоб не любила чужих молодцив.
По рядам прокатился сдержанный смешок. Дружко с новобрачными прошел к следующему...
После всей этой церемонии отец и мать Галины направились домой по разостланному рядну, тянувшемуся от крыльца на улицу. За ними, танцуя и распевая песни, шли все их родственники.
IX
Гусочка надел широкие шаровары, старую в заплатах кофту, соломенный бриль с аршинными полями и
павлиньим пером. Щеки накрасил красной краской, а под глазами — синей.
Подбоченясь, громко крикнул:
— Бабы, кто со мной — за курами?
Пьяные весело захохотали, вызвались охотницы.
— Поехали! — со смехом повскакивали бабы. Подняли шум. Стулья и табуретки падали. Несколько баб вышли из дома. Гусочка впряг их в та-
чанку, сел на козлы. Правя вожжами, с шиком выехал со двора. Помчались по ухабистой улице. За всей этой необыкновенной процессией бежали дети, наблюдая, как Гусочка строил прохожим смешные рожи, дергал за вожжи. Делая важный вид, покрикивал:
— Эй вы, удалые!
Многие краснодольцы, глядя на полупьяных баб, впряженных в тачанку, и Гусочку в шутовском наряде, укоризненно качали головами:
— Куда это годится? Опоганили свадьбу.
Тачанка катилась по улице, пугая птиц, свиней, коз. У некоторых ворот останавливалась. Бабы ловили кур во дворах участников свадьбы. Гусочка засовывал их в карманы широких штанов, приговаривал:
— И не рада курочка на пир, да за хохол тащат.
Наконец прикатили и к его дому. Пьяная толпа рассылалась по двору. Дурноляп заскулил с перепугу в конуре, сорвался с цепи и, дав тягу через плетень в сад, сипло залаял. Бабы, казалось, перевернули все построй-
ки холостяка вверх дном. На заборах повисли улыбающиеся соседи. У Калиты под шелковицей собрались любопытные ребятишки. На завалинке сидели старики. В открытое окно выглядывала Соня.
Гусочка, стоя посреди двора, недовольно поводил очами, почесывал затылок.
Несколько баб погнались за курицей, но она взлетела на плетень, а оттуда на дерево, росшее у дома, и через слуховое окно нырнула на чердак. Все это произошло так быстро, что бабы потеряли ее из виду.
— Куда она улетела? — обратилась одна из казачек
к мальчуганам.
Откуда ни возьмись — Игорек. Он как-то не по-детски выпрямился и, указав на дом, голосисто закричал:
— Туда!.. На мурзиковом чердаке!
— На чьем? — переспросила казачка.
— На мурзиковом, — повторил мальчик, виновато по сматривая на Калиту.
Раздался ядовитый хохот. Гусочка, поддерживая шаровары, набитые птицей, с трудом приблизился к плетню.
— Ишь, гыдость! — погрозил он Игорьку пальцем. За етакую пропаганду — бить буду!
Бабы с трудом усадили его на козлы, подхватили тачанку, помчались в обратную сторону.
У Молчуна под дубом Гусочка слез с козел, широко зашагал к навесу и для смеха, зацепившись ногою за ногу, со всего маху растянулся на спорыше. Из-за пазухи вывалилась у него шишка1 и далеко покатилась. Бабы захохотали, подняли его, ощупывали шаровары, подшучивали.
Под навесом Гусочка вынимал из карманов кричащих кур и на колоде рубил топором им головы.
У палисадника заиграла музыка. Бабы вынесли на крыльцо отца и мать. На нее надели украинскую кофту, на шею — низку красного перцу. Его нарядили в постолы2, вывернутый кожух, подпоясали соломенным перевяслом, напялили черную мохнатую шапку. Посадил на тягалку3 и с криком и гиком помчали на улицу. Гусочка и здесь принял живое участие. Он сел на быка и держась руками за луку седла, пустился в джигитовку впереди необычайной «кареты». Гости с бутылками в руках танцевали, кружились, выкрикивали прибаутки. Высокий казак бойко выбивал длинными ногами на пыль ной дороге, приговаривал:
— Сам на кобыле, жена на корове, ребята на телятах, слуги на собаках, кошки на лукошках!
Позади двигалась почти вся окраина станицы.
Объехав вокруг квартала, бабы вернулись во двор. Подняли на руки отца и мать, начали качать.

_____________________________
*Постолы чувяки, сделанные из сыромятной кожи, шерстью внутрь.
*Тягалка — широкая на двух колесах повозка без ящика у которой задняя часть (хвост) волочится по земле. Предназначена для перевозки копен с поля во время молотьбы хлеба

Галина стояла в спальне у открытого окна и грустно
глядела на весь этот разгул.
Григорий подошел к ней, обнял за талию.
— Ну что? Видала ты когда-нибудь такие чудасеи? Галина молча пожала плечами.
Толпа пьяных, раздевая Молчуна, рвала на нем кожух, громко хохотала.
Потом волна перекаталась в дом. В зале снова началась выпивка. Пол гудел под ногами танцевавших до самых сумерек.
А к полуночи гости настолько перепились, что даже не узнавали друг друга. Сталкиваясь в коридоре или же на веранде, они недоуменно спрашивали:
— Ты видкиля взялся?
— А ты видкиля?
— Я... — мычал первый, — краснодольский, Кукуйко.
А ты?
— Я тоже тутошний. Гмыдня... Опанас.
О, так мы с тобой соседи, матери твоей черт! И они, обнявшись, чмокались поочередно и опять шли к столу.
Когда ночь перевалила за средину и за столом остались лишь немногие, а все остальные лежали уже на чем попало и как попало, Гусочка пошарил пьяными глазами по закускам, но ничего подходящего не нашел, чтобы съесть. Все уже опротивело ему: он не то чтобы есть, лаже глядеть не мог на все эти кушанья. Душа его просила только кислого.
Петляя ногами, он на веранде взял зажженный фонарь и отправился в сад. Долго блуждая с огнем между деревьями, наконец напал на помидоры, набил ими кар-маны, побрел в дом, сел за стол, налил в стакан водки...
А вскоре в доме все уже спали мертвецким сном. Гусочка также захрапел, положив голову на блюдо с недоеденной подливой.
Наступил день, но в доме никто не просыпался.
Гусочка открыл глаза, вытер рукавом бороду, потянулся к помидорам, но тарелка оказалась пустой. Наклонив голову, он долго сидел без движения, потом встал и направился к выходу.
Солнце выглянуло из-за сада и, бросая косые лучи на широкий двор Молчуна, залило его янтарным блеском. Гусочка сошел по ступенькам крыльца, поднял над со-
бой зажженный фонарь и, петляя пьяными шагами двору, запел:
Гво... гво... гво-о-з!..
Эхо подхватило его запевку, осторожно откликнулось где-то за конюшней в саду.
Из дома вышла Галина, окинула Гусочку недоумен-ным взглядом и вдруг сказала:
— Тю!.. Чи с перепою.
Гусочка, не обращая на нее внимания, спотыкался и продолжал хмельным голосом:
Гвоз... гвоз... гво!..
— Дядько Иван, что вы поете? — спросила Галина.
— Га?.. — остановился Гусочка между домом и летней кухней, глядя не в ту сторону, откуда окликнула его молодица.
— Что вы поете? — повторила Галина.
— Ето такая песня, — пробормотал Гусочка. — «Гвоздик» зовется.
— А с фонарем зачем?
— За помидорами... Впотьмах же не найдешь.
— Да вы поглядите, где солнце, — указала Галина на восток.
— Хе... солнце! — бормотал Гусочка. — То месяц. Галина взяла у него фонарь и, потушив, спросила:
— Как теперь, темно?
— Вроде нет, — глядя из-под руки на солнце, неуверенно сказал Гусочка и, почесав затылок, воскликнул: Ач!.. Чудак покойник...
Галина скрылась в дверях кухни.
Гости почти все уже проснулись. С помидорами в подоле вернулся в зал Гусочка, подсел к вдове, толкну ее в бок, запел:

Добрый вечер, дивчина, куда идешь?
Скажи мени, серденько, де живешь?

Вдова игриво заглянула ему в хмельные глаза, подхватила:

Ой, там моя хатонька — край воды,
С премудрого дерева — слободы!..

Раздались восклицания, хохот. Гусочка самодовольно улыбнулся и, хлопнув вдову по плечу, сказал:
— Ёй-бо, была бы добра пара из нас!
— Так сватай, чего ж ты зеваешь? — подмигнула вдова.
— Эй, да и в самом деле Иван Герасимович холостой! — спохватились бабы. — Иди за него, Васька! — А я согласный! — храбрился Гусочка.
— Верно! — сказал Копоть. — Ведь холостой — полчеловека.
— Холостому: ох-ох! — посыпались прибаутки. — А женатому: ай-ай!
— Чего там, — вставил Бородуля. — Без жены что без кошки, а без мужа что без собаки.
— А я вот шо скажу, — возразил Гусочка. — Идучи войну, молись; идучи в море, молись вдвое; хочешь
жениться, молись втрое! Да, да, крест и святая икона. Холостой лег — свернулся, встал — стряхнулся.
— Э, Иван Герасимович! — Молчун погрозил ему пальцем. — Заруби себе на носу: ты да ты, да опять ты, так один ты и будешь. Холостой что бешеный. Ты посуди по себе.
— Справедливое замечание, — поддержал его Копоть. — И в раю жить тошно одному.
Василиса ущипнула Гусочку, задорно улыбнулась:
— Эк, Иван Герасимович! Добрая жена да хорошие щи — другого добра не ищи! Ты бы у меня по ниточке ходил.
— Кто, я? — взъерепенился Гусочка. — Да чтобы я тебе покорился? Какой же из меня тогда казак в биса? Двенадцать баб у меня было таких, как ты, и все плакали!
— А ну-ка давай поборемся, — предложила Василиса. — Я спробую, что ты за человек в силе.
— С тобой? — ершился Гусочка. — Вы бачили: баба хоче бороться с казаком? — Он поспешно перекрестился, плюнул в ладони и, обхватив вдову вокруг стана, воскликнул: — Господи сусе!
— Эх, была не была! — улыбаясь, уцепилась Василиса за широкий его очкур.
Началась борьба. Вдова наконец подставила ему ногу и Гусочка так грохнулся на пол, что на столе зазвенела посуда. Раздался громкий одобрительный смех. Гусочка встал, отряхнул с себя пыль, недовольно покосился на Василису:
— Что ж ты подножку? Так можно слона повалить. Вдова надела ему треух, прихлопнула его и оживленно сказала:
— Сватай, Иван Герасимович! Теперь я за тебя с охотой пойду.
— Правильно! — подхватили бабы. — Женись, Герасимович, сразу человеком станешь.
Гулянье продолжалось... А вечером, в знак того, что Молчун женил последнего сына, гости вырыли в земляном полу кухни яму, налили в нее воды и, заколотив ту. да отточенный кол, разошлись и разъехались по домам.

X

В доме зажгли огонь. К Молчунам пришел отец Валерьян. Григорий встретил его у калитки, проводил в зал Там сидели Бородуля, Копоть, Пятница и Гусочка. По перекрестился на образа, поздоровался и, присаживаясь в кресло, остановил взгляд на незнакомце.
— Я вижу в нашем воинстве новичка, — сказал он скользя маслеными глазами по собравшимся.
— Это Никита Гаврилович Копоть, войсковой старшина, — пояснил Бородуля. — Приехал к нам от полков ника Скакуна.
— Истинно, — Валерьян положил руки на подлокотники. — Слыхал я про полковника. Он руководит повстанческим отрядом в плавнях.
— Никита Гаврилович доложит нам обо всем. — добавил Бородуля.
Валерьян перевел взгляд на Пятницу, изрек:
— И Тихон Силыч наконец вернулся.
— Но с неутешительными вестями, батюшка, пробасил Пятница.
Вошел Молчун, плотно прикрыл за собою дверь, сел на диван.
— Вот теперь мы и потолкуем в тесном кругу, — начал Бородуля. — Прежде всего расскажи нам, Силыч что там в Царицынской даче? Есть надежда, что есаул Живцов и сотник Курунин спасут свой отряд?
Пятница, задыхаясь от жары, вынул из кармана утирку, обмахнул пот с рябого покрасневшего лица, развел руками:
— Я уже-де кому говорил, что дела в Царицынской даче совсем никудышные. Ежели есаул Живцов и сотник Курунин вырвутся из рук красных — хоть бы с горсткой казаков, то было бы дюже гарно. Но шансов на спасение у них почти нет никаких.
— Но почему они не тикают в горы, а крутятся в етом бисовом лесу? — спросил Гусочка.
— Их не выпускают, — сказал Пятница. — Закрыли все пути отступления. Бьют их и в хвост и в гриву.
— Здесь ничего нет сумнительного, братия, — вздохнул Валерьян. — Все в руцех божих.
Копоть положил руки на колени, подался вперед.
— Господа, — заговорил он и повел колючими глазами по собеседникам, — вы в Приазовских плавнях сколотили уже добрый отряд в двести штыков и сабель. Делали набеги на многие станицы и успешно громили там большевиков. — Он говорил медленно, с выдержкой. Приземистая его фигура точно приросла к стулу, не двигалась. Смуглое лицо покрылось росинками пота. — Мы имеем в своем отряде, — продолжал он спокойно, — таких казаков, как хорунжий Рябоконь.
— Это какой же? — перебил его Молчун. — Не Василий Федорович, член Кубанской рады?
— Да, — подтвердил Копоть, — житель хутора Лебединского.
— Я его хорошо знаю, — сказал Молчун. — Вместе заседали в войсковой раде при Филимонове. Смелый
казак.
— Из Крыма, — говорил Копоть, — мы получаем оружие, боеприпасы.
Гусочка пощипывал жиденькую бородку, поглядывал на войскового старшину и, когда тот закончил речь,
спросил:
— Стало быть, полковник Скакун находится; в прямом подчинении штаба енерала Врангеля?
— Да, — ответил Копоть. — Мы подчиняемся только Врангелю.
— И енерал Хвостиков також с ним в союзе, — добавил Гусочка. — Следовает, мы туточки ще бильше должны усилить свою работу.
Копоть с таким же апломбом сказал:
— Совершенно верно. Мы сейчас крошим большевиков и сочувствующих беспощадно. На днях взорвали железнодорожный мост на линии Приморско-Ахтарская — Екатеринодар. Уже организовали в де яких станицах и хуторах подпольные группы, и они передают нам в отряд все, чем занимаются местные власти. Связь у нас с населением в настоящее время большая.
Поп развел руками и помотал головой.

* * *

Прошло три дня с тех пор, как у Молчуна была сыграна свадьба. На четвертый день, рано утром, по приказанию свекрови Галина начала стирку. Собрала грязное белье, отнесла на кухню, подогрела в выварке дождевую воду из бассейна, налила в деревянное корыто и, простирав белье до первой белизны, опустила в выварку.
В кухню мимоходом с любопытством заглянула Меланья Аристарховна и молча удалилась. Галина так была увлечена своей работой, что не заметила свекрови. Белье вываривалось, вода клокотала, пар вырывался из-под крышки белыми струйками. Галина несколько раз помешала в выварке мутовкой. Затем вынесла из кухни две табуретки, установила на них корыто под стеной.
Тем временем Молчун, встретившись с женой во внутреннем коридоре дома, с подмигом спросил:
— Ну что невестушка-то наша?.. Как по-твоему?.. Меланья Аристарховна спесиво дернула плечом:
— А чума ее знает.
— Она, видать, молодчага во всех делах! — похвали Молчун.
— И чего бы ото я наперед захваливала? Хвали утро вечером.
— Ни-ни, ты не скажи, стара! — помотав пальцем перед носом у жены, с улыбкой, но категорически возразил Молчун. — Невестушку мы выбрали по всем статьям: и чепурненьку, и деловиту.
Он стал на веранде у загородки и, делая вид, что вышел подышать свежим воздухом, начал наблюдать за. снохой... Молчуниха металась по двору без всякой надобности и тоже украдкой поглядывала на молодую невестку. Галина не обращала на них никакого внимания. Она вынесла в тазике прокипяченное белье, вывалила в корыто, залила теплой водой, стала основательно простирывать. Руки ее метались, как заведенная машина, тонули в мыльной пене. В это время мимо кухни прошмыгнула свекровь, на ходу со злобой бросила:
— На руки больше налегай, а не на мыло!
Галина на секунду застыла, осмысливая сказанное, потом еще быстрее затеребила белье руками.
Молчун продолжал любоваться снохой. Он подозвал жену и сказал ей как бы по секрету:
— Ты погляди, маты, как наша молодуха старается. Меланья Аристарховна сердито отмахнулась от немкой и, косясь на сноху, еще раз прошла мимо нее, пересекла двор, открыла калитку, выглянула на улицу... Галина, не подозревая, что за нею наблюдают, продолжала заниматься своим делом. Наконец она выпрямилась, обшмыгнула мыльную пену с рук, вытерла их о передник, протянула бельевую веревку от кухни до дуба, росшего у дома. Прополоскав белье, Галина брала из тазика выстиранную вещь, искусно растягивала ее на вытянутых руках, встряхивала несколько раз и аккуратно вешала на веревку, закрепляя прищепками. Молчун несколько раз заходил в дом, зачем-то ходил в сарай, заглядывал к лошадям, все так же наблюдая за снохой, мысленно рассуждал: «Молодец, невестушка! Гарно у нее все получается...» Тут он вспомнил, что она еше и хлеб вкусный печет, и про себя сказал: «Треба ей поручить это дело, а то моя баба такие бруски выпекает...» Он подошел к дубу, остановился. К нему с ситом в руках приблизилась Меланья Аристарховна и, указав глазами на невестку, шепнула:
— Чи ты и в самом деле довольный Галькой?
— А чего б ты еще хотела? — уставился на нее Молчун и шутливо добавил: — Смирна, деловита, красива, что маков цвет!
— Так-то уж и красива! — возразила Меланья Аристарховна. — Взялся захваливать с первого дня. Потом ладу не дашь.
— Не дури беспричинно! Плохая привычка, — шикнул на нее Молчун.
Меланья Аристарховна закусила губу, пошла в дом.
Управившись с бельем, Галина принялась варить борщ. Свекровь заходила в кухню, заглядывала в кастрюлю. Галина старалась угодить отцу и матери, посолила борщ по вкусу, потом отлучилась из кухни за дровами. Свекровь опять появилась и тоже посолила борщ, бросив соли в кастрюлю определенную норму по привычке.
Наконец выкатили сырно* на середину веранды, поставили супник, подали тарелки, ложки. Пододвинули низенькие скамейки к застолью.

_________________________________
*Сырно — круглый стол на низких ножках.

Григорий шагнул к рукомойнику: там уже отец вытирал руки полотенце и Меланья Аристарховна уселась на своем любимом стульчике, подле нее занял место Молчун, налил поварешкой в тарелку борща из супника, потянулся за перцем. Рядом с Григорием села Галина. Каждый наполнил свою тарелку.
Молчун взял кусок хлеба и вдруг стал загадочно его рассматривать... Всем это показалось странным. Наступила тишина... Меланья Аристарховна сказала:
— Хлеб у нас кончился, надо опару поставить. Молчун поднял руку в ее сторону и вдруг объявил:
— А хлеб с сегодняшнего дня будет пекти Галька. Она мастерица, дока в этом деле, хватит брусками давиться.
— А може Галька еще не захочет выполнять твое распоряжение.
— Заставим! — повысил голос Молчун.
— Хорошо, папаня, — растерянно и еле слышно промолвила Галина.
Меланья Аристарховна бросила на мужа злой взгляд, надула губы... взялась за ложку.
Молчун зачерпнул борща из тарелки, хлебнул, и вдруг лицо его перекосилось. Он отвернулся в сторону, выплюнул борщ через загородку веранды, потом, не говоря ни слова, залепил оплеуху сначала жене так, что та чуть не слетела со стульчика, а потом и Галине. Галина заревела, спряталась за дверью сенец. Свекровь, спотыкаясь и подвывая, скрылась в великой хате. Галина опомнилась, пошла в великую хату и шепотом спросила у свекрови:
— Маманя, вы борщ солили?
— Солила, — поправляя на голове платок, слетевший набок, ответила Меланья Аристарховна.
— И я тоже... солила, — продолжая плакать, сказала Галина.
Наконец свекровь и невестка вернулись на веранду. Отец молча ел кусок черствого хлеба, посыпанный солью. Григорий долго глядел на всех, что-то соображая; затем, поняв, в чем дело, громко захохотал.

XI

На западном склоне неба гасла вечерняя заря. Белые тучи, как разрыхленные снеговые сугробы, застилали весь горизонт, окрашивались багрянцем, постепенно темнели от надвигавшейся ночи.
В станицу со жнивья возвращались краснодольцы. По пыльным улицам тарахтели арбы, подводы, жнейки, конные грабли; с пастбища шли коровы. Рев и шум гулко несся в вечернем горячем воздухе, отзывался за рекой в лесу.
Виктор Левицкий приехал с коша, поспешно управился по хозяйству и пошел в избу-читальню.
Поднялся на крыльцо, прислушался. Из полуоткрытой двери на пол коридора падала косая полоса яркого лампового света. Виктор прошел к порогу и, увидев у книжного шкафа Корягину, поклонился ей.
— А, милости просим, — обратилась к нему Елена Михайловна. — Проходите, будете нашим читателем.
Виктор остановился посреди зала, осмотрелся. На стенах висели портреты руководителей Коммунистической партии и Советского правительства. На полках шкафов стояли томики художественной и политической литературы, на столах — журналы и газеты в подшивках. У окон стояли в кадках высокие цветы.
Из боковой комнаты доносился неясный гомон. Виктор заглянул в дверь. За партами над раскрытыми букварями сидели ликбезовцы. У доски Вьюн глядел на слово «работа», написанное мелом. Учительница Авсеньева что-то объясняла классу.
— То ликбез занимается, — пояснила Елена Михайловна и затем спросила: — Хотите почитать?
— Дайте прежде хорошенько оглядеться... Он шагнул к столу, полистал журнал.
В коридоре раздались шаги, на пороге показался Корягин с казаками, среди которых были Ропот и Гуня.
— А, товарищ Левицкий уже обозревает! — сказал он торжественно. — Небось на воскресник не приходил.
— Вы меня не приглашали, — в таком же шутливом тоне ответил Виктор.
— Ишь, оправдание, — улыбнулся Корягин. — Какое ж тут должно быть приглашение? Сам должен знать.
— Если так, — протянул Виктор, — в другой раз буду исправным.
— То-то ж! — дружественно потрепал его по плечу Корягин. — Нравится изба-читальня?
— Да, очень.
Разговор прервал дежурный чоновец, передав председателю, что его просит к себе Жебрак.

* * *

В кабинете секретаря комячейки сидел за столом Юдин, читал в своем блокноте какие-то записи. Перед ним развернута карта Кубанской области.
Вошли Жебрак и Корягин. Юдин положил блокнот на стол и сообщил им, что он только из парткома, где его предупредили, что банда есаула Живцова в основном разгромлена, но незначительной ее части во главе с сотником Куруниным все же удалось вырваться из Царицынской дачи, бежать по Камышеватской балке и занять станицу Каменнобродскую.
— Теперь ясно, — наклонившись над картой, продолжал уполномоченный, — что банда, не принимая боя, стремится уйти от преследования наших отрядов. — Он очертил линейкой места боевых действий, добавил: — На всем этом участке — от Армавира и до Кавказской — предупреждены местные ревкомы, организована строгая охрана всех переправ через Кубань, чтобы не пропустить банду в горы. Мы тоже должны быть начеку и все свои переправы усиленно охранять, ибо банда может появиться и в наших местах.
— А где же Живцов? — спросил Жебрак.
— Захвачен в плен, — ответил Юдин. — Какое решение примем? — обратился Корягин к товарищам.
— Нужно собрать чоновцев, — сказал Юдин, — и выставить секреты и заслоны по правому берегу Кубани — от коммуны и до Краснодольской.
Через полчаса Гуня и Норкин, получив задание, верхом на лошадях направились в станицу, на берегу Кубани в зарослях разместились секреты.

* * *

Прошла ночь. На полях в душном мареве снова закипела страдная работа. Желтоусые пшеничные колосья со слабым шелестом падали под острыми косами стрекотавших жнеек, ложились в валки ровными рядами. Лошади глухо фыркали, помахивая головами от невыносимой жары, отбиваясь хвостами от назойливых мух, слепней.
Иногда легкий ветерок потянется с Кубани, слабо прошумит по гриве еще не скошенного хлеба, погонит по ней торопливую волну. И тогда на его пути все оживет, посвевежеет; на душе крестьянина станет радостнее, прибавятся новые силы. Он вытрет рукавом соленый пот с лица, вдохнет прохладу — и снова за работу.
Линейка, постукивая колесами, катилась по дороге, заросшей по обочинам разнотравьем. Жебрак и Батракова возвращались из парткома, где принимали в партию активистов Краснодольского ревкома.
Слушая надсадный перепелиный крик, Жебрак молча раскуривал папиросу. Голубой табачный дымок вился в темно-русых его усах, таял, как блуждающее облачко на горизонте. Батракова сидела рядом. Задумчивые ее глаза спокойно обозревали краснодольские просторы, по которым, как букашки, шевелились вдали люди, двигались косилки, арбы, нагруженные пшеницей. Бескрайние поля и чистое лазурное небо манили к себе, и сердце от этого наполнялось чувством радости, настроение поднималось, ширилось. Агриппина Леонтьевна сняла с себя беленький в горошинку платок, стряхнула с него дорожную пыль и повернулась к Жебраку, сказала:
— Говорят, банда Курунина появилась возле Темижбекской.
— Знаю, — проговорил Жебрак. — Сегодня ночью бой там был.
— И много бандитов? — спросила Агриппина Леонтьевна, и на ее лице и в серых глазах застыла настороженность.
— Предполагают, человек до ста, — сказал Жебрак. — Пытаются прорваться на ту сторону Кубани.
В голубой выси громадный коршун, тяжело взмахивая крыльями, высматривал на земле добычу. Жебрак внимательно следил за плавным его полетом.
В воздухе послышался гул мотора. Агриппина Леонтьевна закрылась рукой от солнца, посмотрела вверх. На небольшой высоте летел самолет. Над станицей он снизился. Из него, точно грачи перед дождем, полетели листовки, закружились, запорхали в воздухе.
— Что это? — обеспокоилась Агриппина Леонтьевна. Самолет сделал разворот над церковью, сбросил еще
пачку листовок, полетел в поле. Там проделал то же самое и взял курс на Кавказскую.
— Это самолет чужой, — озадаченно сказал Жебрак.
Казаки, работавшие на кошах, следили за бумажками, падавшими на землю. Люди ловили их, читали, а Жебрак схватил одну листовку на лету, прочел следующее:
Казаки, крестьяне, горцы, иногородние! Не ходите на мобилизацию, ибо уведут вас с Кубани на Волгу, подальше от родного края, а в ваше отсутствие окончательно разрушат ваши гнезда.
Берите ваше оружие, коней, седла и прячьтесь!
Прячьтесь по ярам, горам и лесам, поджидая нашего прихода.
— Врангель действует, — сказал он, разорвал листовку, посмотрел в степь, где люди читали вражеские' прокламации, ударил вожжами лошадей, пустил их рысью.

* * *

Несколько листовок упало на кош Левицких. Около Виктора собрались казаки, явились и отец с Бородулей и Молчуном. Пришла Оксана, а за нею и Григорий с Галиной.
— А ну-ка, Витька, читай вслух, — сказал Бородуля, — что там пишут.
Виктор взглянул на него, и лицо его слегка покраснело.
— Дрянь всякую, — проговорил он вызывающе.
— Фу, какой пышный! — обиделся Молчун. — Мы и без тебя прочитаем.
Виктор отдал листовку, отвернулся. Молчун, вытянув руки и откинув назад голову, повел глазами по строчкам, но буквы сливались в одну серую массу, и он с досадой пробормотал:
— Ничего не вижу без очков.
Хотел было вручить прокламацию сыну, но, вспомнив, что он в грамоте ни тпру, ни ну, передал Оксане. Бородуля взял у нее листовку, выпрямился, медленно начал читать. Казаки затихли. Виктор стоял в стороне, разминал в ладонях колос пшеницы. Лаврентию очень не понравилось его поведение, но он промолчал и, стараясь успокоиться, свернул цигарку, закурил и остановил взгляд на Бородуле.
— Так, значит, дела идут, — многозначительно протянул Молчун, окидывая казаков торжествующим взглядом.
Бородуля свернул листовку вчетверо, переглянулся с Лаврентием.
— Как ни хитрит Врангель, — заявил один из стариков, — а мы его думку знаем! Казаки за ним не пойдут!
— А почему вы так думаете, дядько Опанас? — перебил его Молчун, пристально глядя ему в лицо.
— Да потому, шо он хамлет — Врангель тот! Пропади пропадом все эти господа! Сидели век на нашей шее, как вошь паскудная, теперь спихнули их. Они и заскулили, шапки перед нами сняли: мол, заступитесь за нас, а то нам без вас жрать нечего. А я скажу так: не нужны они здеся, без них обойдемся! Верно я кажу, братцы казаки?
— Шо и балажать! — вырвалось у кого-то. — Пусти черта в дом, не вышибешь его и лбом!
— Не пойдем мы поддерживать генералов! — заявил коренастый казак. — Знаем, какая у них правда!
— А то! — шумела толпа. — Побьют и Врангеля, как побили Деникина в нонешнем году!
Бородуля, Молчун и Лаврентий Левицкий, не вступая в разговор с казаками, завели беседу о косовице. Толпа постепенно стала расходиться.
Оксана с Виктором направились к жнейке. Неожиданно она спросила:
— Правда, что у тебя много книг?
— Кое-какие есть, — ответил Виктор.
— А я хотела к тебе зайти взять какую-нибудь, — проговорила Оксана с расстановкой.
— Что ж, заходи, — ответил Виктор, пристально всматриваясь в нее.
— Сегодня вечером, обязательно, — предупредила
Оксана.
Она улыбнулась и, показав ему кончик языка, заспешила к себе на кош. Стройная ее фигура плавно покачивалась.
К Виктору подошли казаки, ехидно скаля зубы. Гри-горий исподлобья поглядывал на своего соседа, закурил.
— Так тебе листовка, значит, не понравилась? — обращаясь к Виктору, злобно ухмыльнулся один из казаков.
— А тебе какое дело? — бросил тот, проверяя крылья жнейки.
— Хе, большевиком заделался! — Казак сдвинул набекрень кубанку.
— По зубам захотел? — вспылил Виктор.
— Ого-го, дружище! — вскричал казак. — У тебя, видно, желчь не в порядке!
Виктор неожиданно набросился на него, одним ударом сбил с ног. Все оторопели, попятились назад.
— Что ты делаешь? — закричал Григорий.
— И ты получишь! — тяжело дыша, Виктор метнул на него злой взгляд.
На бугре показались верховые чоновцы. Постояв несколько минут, они рассыпались по полю, пустили коней под изволок, к косарям.

* * *

Вьюн, держа в руках собранные прокламации, во весь дух мчался с ватагой ребятишек через церковную площадь в ревком...
Корягин приказал дежурному сжигать все собранные листовки.
Направляясь к строившемуся клубу, он увидел на улице, идущей от реки к центру станицы, несколько подвод. Это комсомольцы перевозили кирпич к сгоревшей ссыпке. Там же были сложены штабеля строительного материала.
Гуня, только что возвратившийся из Кавказской, приветливо махнул широкополым брилем Корягину и сделал несколько шагов ему навстречу.
— А я из отдела, — прозвучал его внушительный бас. — Хотел к тебе заглянуть, а тут эти листовки.
— Приняли в партию? — спросил Корягин.
— Приняли, единогласно, — протянул Гуня. — Мы ж пролетарского происхождения!
— Теперь надо браться за продразверстку, Харитонович, — попыхивая трубкой, сказал Корягин. — Да учти, враг сейчас будет смелее действовать. Эти листовки. Сегодня на вечер я вызвал к себе некоторых: предупрежу их о вывозе зерна. Ты в своем квартале начинай действовать. — Он вытряхнул пепел из трубки и, сунув ее
в нагрудный карманчик, добавил: — Хлеб многие уже начали молотить.
— Да, с этим делом тянуть нельзя, — согласился Гуня.
— К тому же, — Корягин приподнял руку, — немедля, срочно надо организовать помощь в косовице и обмолоте хлеба семьям, у кого пострадали чоновцы. Кулаков мобилизуй.
На улице показалась линейка. Жебрак остановил лошадей и спросил:
— Что сделано с листовками?
Корягин доложил, что прокламации в основном уничтожены во всей станице и что в степь послано второе отделение чоновского отряда во главе с Норкиным.
— И все же надо собрать актив, — заключил он озадаченным голосом, бросив короткий взгляд на Агриппину Леонтьевну.
— Это необходимо, — согласился Жебрак.
Корягин сел рядом с ним на линейку, и лошади тронулись. У ревкома их встретила Фекла Белозерова. Корягин отвел ее к частоколу, сказал:
— Я хочу назначить тебя председателем квартального комитета, на место Градова. Как ты, не возражаешь, Фекла?
Белозерова пожала плечами...

XII

Вечером после заседания актива в кабинет вошел отец того Хмары, который сжигал в яме пшеницу и был за это арестован. Сняв шапку и опираясь на суковатую палку, он глухо спросил:
— Иде тут председатель?
— Я буду за него, — отозвался Корягин. Старик перевел на него взгляд, прохрипел:
— А... я погано бачу.
— Садитесь, — Корягин указал на стул.
Хмара, кряхтя, сел и снова поднял глаза на председателя.
— Петро, на шо ты меня кликал?
Корягин прищурился и, как бы собираясь с мыслями,. Некоторое время молчал, потом встал, распахнул окне
— Продразверстку начали возить?
— Яка ж теперь разверстка? — задыхаясь, пробормотал старик. — Хлеб в нонешнем году неурожайный вышел, да он ишо и на корню. Сына ж вы зарештувалы, а я... Скоро и себе жрать нечего будет.
— Вы сказки мне не рассказывайте! — строго прервал его председатель. — Извещение получили?
— Шо ж шо получил, — сказал Хмара.
— Так нужно выполнять, — садясь на свое место, предупредил его Корягин.
— Недельки через полторы только косовицу закончим, — внимательно приглядываясь к Жебраку и другим ревкомовцам, старик развел руками.
— Хлеб возить нужно! — Корягин стукнул кулаком по столу. — Слышите?
— Возить ишо нечего, — нахлобучивая шапку дрожащими руками, тяжело дышал старик.
— А палить в яме — есть хлеб?
— Так то ж не я палил, — держа руки на палке, заявил старик.
— А кто же? — Корягин налег грудью на стол и заглянул богатею в лицо. — Сын-то ваш? Не умер Данило, так болячка задавила. Нечего хорониться друг за дружку! Все. Завтра же приступайте к молотьбе и хлеб везите на ссыпку. Больше напоминать не буду.
Старик вышел. И сейчас же через порог переступил высокий казак. Глаза быстрые, надменные, с нескрываемой злобой.
Корягин остановил взгляд на нем.
— Почему продразверстку не возите?
— Хо! Чего захотел! — усмехнулся казак и ударил ребром ладони по столу. — Хлеба не дам ни пуда!
— Что ж, — выйдя из-за стола и сохраняя спокойствие, сказал Корягин, — у нас с такими разговор короткий. Опишем — и точка.
Казак застыл в бессилии.
— Через двадцать четыре часа, — предупредил председатель, — ежели не приступите к вывозу хлеба государству, к вам придет продотряд. Идите.
Тот хлопнул дверью.
Явился Бородуля, а за ним и Молчун. Остановились у порога.
— Зачем вызвал? — спросил Бородуля, держа кубанку в руке.
— Хлеб возите на ссыпку? — Корягин забарабанил пальцами по настольному стеклу.
— Где там... — мягко произнес Бородуля. — Косовицу еще не окончили.
— Когда же окончите?
— Не раньше как через две недели, — ответил Бородуля с притворным равнодушием.
— А продразверстку начинайте выполнять завтра, — решительно сказал Корягин.
Бородуля развел руками.
— Я в долгу не останусь. Вы же сами понимаете.
— Надо вывозить в срок! — остановил его Корягин и неревел глаза на Молчуна. — Вас тоже касается.
— Не понимаю, — с удивлением поднял тот брови.— Мы же люди исправные.
— Точка. — Корягин веско положил руку на стол. — Хлеб везите в положенный срок. Понятно?
Бородуля и Молчун удалились. Корягин начал набивать трубку табаком. Жебрак взглянул на него, улыбнулся и, подкрутив усы, заметил:
— А ты, оказывается, умеешь и спокойно говорить. Корягин, потупив голову, молча вышагивал по кабинету.

* * *

По улице двигались груженые подводы. Подойдя к казаку, ехавшему в хвосте обоза, Бородуля тихо спросил:

— Куда тебя несет?
— На ссыпку, разверстку везу, — остановил тот подводу.
— Торопишься, повремени малость, — шепнул Бородуля и затерялся с Молчуном в темноте ночи.
Казак, озираясь, тронул лошадей. Объехав вокруг квартала, он повернул к себе домой.
Во двор ревкома въехало три подводы. На первой сидел Калита. К нему по ступенькам крыльца сбежал Корягин, затем вышел и Жебрак. Вынесли зажженный фонарь.
— Куда прикажешь, Петро? — обратился Калита к председателю.
— К кладовой, — сказал Корягин, указывая на небольшой сарай рядом с конюшней.
Калита тряхнул вожжами и, остановись у широкой двери, спрыгнул с телеги, передал Корягину накладную.
— А как с продавцом? — спросил Жебрак. — Кто будет продавать товары?
— Пущай Трофимович и займется, — ответил Корягин. — Не возражаете?
Калита пожал плечами.
— Да у меня и хозяйство... — неуверенно произнес он. — Думка была током заняться. Надо к молотьбе хлеба готовиться, то и проче.
— Не отказывайтесь, — попросил Жебрак.
— Добре, — почесывая затылок, согласился Кали-та. — Я приду.

* * *

Утром к председателю, стуча ботами, просунулся в дверь Гусочка. Сняв треух, он низко поклонился и застыл с полуоткрытым ртом.
— Что тебе? — обратился к нему Корягин.
— Да... оце я прочул, — замялся Гусочка, — что вы привезли в лавку товары, чи шо?
— Привезли, — глядя ему в глаза, ответил Корягин. — А тебе зачем?
— Как же, — тяжело перевел дух Гусочка, — шоб про меня не забыли. Я тоже сдавал разверстку. Хотя б на штаны чи там на рубашку дали.
— Вам ничего не полагается, — ответил Корягин Гусочка съежился, часто заморгал, переводя недоуменный взгляд то на Корягина, то на свой треух.
— Как же ето? — спросил он. — Рази мой хлеб хуже других?
— Нет, не хуже, — сказал председатель, усмехаясь,— но мы будем давать только беднякам и середнякам.
— А я кто такой? — уставился на него Гусочка.
— Буржуй.
Гусочка застыл на какое-то мгновение, потом вытер на лбу испарину рукавом рубашки, протянул:
— Ригинально. Впервой слышу.
— А вот нам уже давно об этом известно, — сказал Корягин.
— Какой же я буржуй, коли одни штаны да рубашка? Совсем нечем перемениться. В баню токо по чистым четвергам хожу.
Из боковой двери вышел Жебрак, вынул из книжно-
со шкафа томик в красном переплете, начал листать его, делая вид. что совсем не прислушивается к разговору.
— Ну, как по-вашему, Николай Николаевич? — обратился к нему Гусочка. — Невже не дадите мне чи сирникив, чи там соли, бо и соль мне нужна: борщ ем не солимши, чи, могет быть, чего-нибудь другого?..

* * *

Рядом с ревкомом, у кооперативной лавки, шумели станичники.
Калита приступил к продаже. Краснодольцы покупали ткани, соль, мыло, спички, табак... Бабы оживленно разговаривали, рассматривали покупки.
В тесном помещении было шумно. У стойки остановилась старуха. Калита отмерил ей ситцу, подал две коробки спичек, брусок мыла, соли и, получив деньги, обратился к следующему.
Прихрамывая на деревянную ногу, Наумыч направился к выходу. К нему протискался Гусочка.
— И вы получили, дядько Ннкифор? — не скрывая зависти, полюбопытствовал он.
— Да, получил, — ответил старик.
— Дайте я хоть погляжу, что оно такое, — попросил Гусочка.
Наумыч остановился. Гусочка развернул бумазею и ехидно захихикал:
— Не нравится!
— Чем? Ты и сам не знаешь, что мелешь.
— Не сравнить с довоенной. Вы бы поглядели у меня в сундуке — аршин тридцать лежит. Вот ето помазея! — воскликнул Гусочка, и глаза его неожиданно приросли к Корягину. Он погнался за ним, схватил за локоть, заскулил: — Могет быть, хоть шо-нибудь, Владиславович? Вот крест...

XIII

Усталое солнце только что скрылось за кромкой горизонта, и вечерняя заря багровым румянцем разлилась по серому небу.
В кухню, залитую еще прозрачными сумерками, вошли Виктор и Оксана. Мироновна замерла у плиты. Оксана приветливо поклонилась хозяйке и вместе с Виктором скрылась в спальне.
— Тебе лампу, сынок? — засуетилась мать.
— Я сам, — отозвался Виктор, достал из кармана зажигалку, зажег «молнию» и распахнул окно.
Свежая струя воздуха, напоенного медвяным запахом ночной фиалки, хлынула из палисадника в комнату. На столе, застланном белой скатертью, лежали газеты и журналы. Оксана окинула взглядом уютную комнату, задержалась на шкафчике, где стояли книги.
— У тебя целая библиотека! — сказала она. — Можно посмотреть?
— Смотри, — разрешил Виктор и присел у кровати. Оксана открыла шкафчик.
— И ты все эти книги прочитал, Витя?
— Все до единой.
— Когда же ты успеваешь? — удивилась Оксана. — Ведь ты и хозяинуешь!
— Я больше читаю по ночам, — ответил Виктор. Оксана опасливо оглянулась на дверь и, боясь, чтобы
ее не подслушала мать, подошла на цыпочках к Виктору, положила ладони на его щеки, шепнула:
— А какие горячие! — И снова заглянула в шкаф, вынула из него томик Пушкина, сказала: — Я возьму эту, Витя.
— Бери, — приподнимаясь, сказал Виктор. Оксана уловила в мягком его голосе ту сердечную
теплоту, которая обыкновенно бывает у людей, близко расположенных друг к другу, проявляющих взаимную симпатию; и она теперь окончательно поняла, что Виктор любил ее по-настоящему, хотя до конца и не раскрывался: проявлял свои чувства сдержанно, как бы опасаясь чего-то. Оксана вспомнила об Андрее Матяше, которого она любила и продолжала любить самозабвенно, и будь он свободным человеком, она, наверное, выбрала бы себе в мужья только его, так как видела в нем сильного казака, выросшего прямо из земли, вспоенного и вскормленного тяжелым крестьянским трудом, любила его за душевную и физическую силу. Взгляд ее невольно упал на Виктора, и мысли и чувства ее раздвоились — она не могла решить в эту минуту, кто же был милее ее сердцу — Андрей или Виктор. Ей казалось, что в равной мере она любила и того и другого.
— А теперь проводи меня, — сказала Оксана. Вечерние сумерки совсем уже сгустились. Виктор и
Оксана, направляясь мимо строившегося клуба, свернули за угол. Высокие окна дома, где размещалась ячейка комсомола, освещены ярким светом.
— Зайдем? — сказал Виктор.
— Ну их к дьяволу! — отмахнулась она и, помолчав, поинтересовалась: — А что они поют? Виктор пожал плечами:
— Чума их знает! Песня незнакомая.
Оксана пренебрежительно улыбнулась, молвила: — Певцы из них...
Неожиданно в темноте вырос Вьюн, пристально посмотрел на них.
— Вы что здесь высматриваете?
— Так, любуемся, — ответил Виктор и, увидев у него книгу в руке, спросил: — Что это у тебя?
— Букварь, — шмыгнув носом, с гордостью выпрямился Вьюн. — Я за учительницей, Надеждой Васильевной... У нас зараз ликбез начнет заниматься в избе-читальне.
Он прыгнул на ступеньки крыльца, загремел сапогами о половицы и скрылся за дверью. Оксана толкнула Виктора, шепнула:
— Пойдем.
Шли по безлюдной улице, молчали. Виктору все больше и больше нравилась Оксана. В ее характере он видел ту обаятельную живость, пленительную непосредственность, которых очень часто недостает многим девушкам; во внешности — необыкновенную грацию; да и со стороны родителей он ничего не находил плохого, так как отец внушил ему полное доверие к этой семье. Сейчас даже Матяш вылетел из его головы, и он руководствовался лишь своими чувствами и все наносное отбрасывал. Словом, она пришлась ему по сердцу.
Они уже приближались ко двору Матяша, расположенного по соседству со двором Бородули. Вдруг их обогнала Дарья Матяш, юркнула к себе в калитку. Оксана почувствовала, как заколотилось, надорвалось ее сердце, заползали по телу мурашки. Но Виктор совсем не обратил внимания на жену Андрея, казалось, даже не заметил ее. Оксана немного успокоилась, взяла Виктора под руку и пригласила к себе в дом.
— Мне неудобно, Сана, — застеснялся он.
— Но почему? — сожалея, спросила Оксана. Виктор сдвинул плечи и, улыбаясь, пожал Оксане ру-
ку и тотчас ушел домой.
Оксана шагнула во двор, прижалась к частоколу, тянувшемуся у дома, долго стояла в оцепенении. Мысли путались, сердце замирало. Вдыхая полной грудью аромат цветов, она, точно пьяная, отшатнулась от частокола, и перед ее глазами снова встал Андрей...
Сняв с себя сползший платок, она тихо вошла в просторный зал и бросилась матери на шею.
— Ой, мамочка! — вырвалось у нее.
— Что с тобой? — испугалась Анилина Даниловна.
Оксана опустилась на стул и, уронив голову, притихла. Потом выпрямилась, как-то неестественно улыбнулась и слабым голосом прошептала:
— Я сейчас встречалась с Витей. Какой же он хороший! Я никогда не думала.
— Тьфу на тебя, — плюнула мать, переводя дыхание. — Как ты напугала меня.
В боковой двери показался отец.
— Ну как? — спросил он, надевая черкеску. — Придет сватать?
— Да я-то почем знаю? — обиделась Оксана. — Хороший он человек — вот и все. А о сватовстве мы не говорили.
— Дура! — недовольно бросил отец. — Зачем же ходила к нему? Из разговора можно понять... А то, что хороший, так я и без тебя давно знаю.
Оксана шмыгнула к себе в спальню и, став перед зеркалом, начала расплетать косы. Отец снял с вешалки шапку, заглянул к дочери:
— В дом почему не пригласила?
— Он отказался, — ответила Оксана, не отрываясь от зеркала.
— Отказался?
— Да.
Отец безнадежно махнул рукой:
— Пустая затея.
И, хлопнув дверью, вышел из зала.

* * *

Гусочка в тот же вечер с помощью своих батраков, которых он всегда нанимал на период сезонных работ, перевез к себе в дом жену, ту самую Василису, с которой боролся на свадьбе Молчуна.
Нащупав на плите спички, он зажег каганец. Повсюду царил беспорядок. Василиса сняла с себя шаль, оглядела кухню и застыла, пораженная увиденным. Гусочка взял светильню и, закрывая ее ладонью, чтобы не погасла, пригласил жену в зал.
Там было чище. Кровать убрана; на столе, накрытом скатертью неопределенного цвета, стояла глиняная ваза с прошлогодним букетом полевых маков; у стены — кожаный диван с просиженным сиденьем, гардероб со вздутой и ободранной фанерой, стулья и обтертое до глянца вольтеровское кресло. Однако все было настолько покрыто пылью, что казалось, несколько лет к мебели не прикасалась человеческая рука.
В спальне на стене висели фотографии, открытки. На подоконниках — комнатные цветы с потрескавшейся землей в горшках. Где-то на стекле закрытого окна сиротливо жужжала муха.
Показав жене комнаты, Гусочка вернулся с нею в кухню. Василиса засучила рукава, принялась наводить порядок.
Гусочка достал из шкафа черствый хлеб, налил кислого молока в глиняные кружки.
— Бросай, Вася, пораться, — пригласил он жену за стол, — та давай вечерять.
Василиса опустилась на скамейку, ела молча. Гусочка поглядывал на нее, любовался грузной ее фигурой. Ему казалось, что наконец подыскал себе «бабенцию», — так рассуждал он в этот вечер, был чрезвычайно доволен ею и тут же, побуждаемый соблазном, спросил:
— А скоко в тебе весу. Васенька?
— Было восемь пудов, — ответила жена. — А зараз не знаю.
После ужина, как и подобает христианину, Гусочка перекрестился на образа, одновременно скосив глаза на жену, подумал:
«Невже не помолится?..» Но Василиса, как бы догадываясь, что он думает, осенила себя крестом, стала убирать посуду со стола.
— Как ты считаешь, Вася, — облизав жиденькие усы, посоветовался Гусочка, — где мы ляжем: в зале на кровати чи в кухне?
— Да мне все равно. — сказала Василиса.
— Стелись уже на той кровати, — почесав голый затылок, распорядился Гусочка и болезненно поморщился.
Василиса принялась разбирать постель на кровати в зале. Гусочка опустился на колени перед образами и, нашептывая молитвы, долго крестился и бил земные поклоны, а затем подошел к жене, лежавшей уже на кровати, спросил:
— Вася, а ты не молилась богу?
— Как же? — отозвалась жена. — Молилась. Только так — быстренько.
— Э, Вася, бога дурить негоже, — укорил ее Гусочка. — Всегда надобно напредь сна с усердием очистить свою душу от всякой скверны, от дневных грехов.
Василисе неприятно было выслушивать нарекания мужа, да еще в такое время, когда их супружеская жизнь только-только началась. Однако она не стала перечить, что особенно понравилось Гусочке, и он даже подумал про себя:
«Люблю молчеватых!..» Разделся и полез под одеяло.
— Васенька, могешь ты трошке посунуться, — попросил он, поворачиваясь на бок, — а то я так и скобиртнусь на пол.
— А я лежу прямо впритул к стене, — сказала Василиса. — Ось попробуй.
Гусочка пощупал рукой коврик и, убедившись, что жена занимает свое место, прижался к ней. Потом свистнул носом, точно голубятник на своих голубей, и слегка захрапел.
Утром, как только зарумянился восток, он разбуди., Василису, послал доить коров. Работники давно уже проснулись, настраивали жнейку, впрягали лошадей, складывали на арбу корзины с продуктами, вилы, наливали в бочку воды. Гусочка отдал распоряжение по косовице и, выпроводив их за ворота, остановил взгляд на Василисе. Та все еще стояла на шатком крыльце с подоткнутым за пояс подолом юбки и с каким-то особенным вниманием обозревала беспорядочное хозяйство. Она, казалось, совсем забыла о своих обязанностях и, не замечая мужа, задержала взгляд на крыше половин, поросшей малахитовым мхом, где ворковала стая голубей.
— Что ж это у тебя, Ваня, такой беспорядок во дворе? — раздался ее грубоватый озабоченный голос. — Будто черти искали просо в нем.
— Не управляюсь один, — оправдывался Гусочка. Василиса, бухая башмаками о ступеньки крыльца, и
поскрипывая двумя дойницами, спустилась вниз и на базу принялась доить коров.
На улице у канавы мальчик жал серпом траву. Гусочка вдруг остановился и, поставив ведро с молоком на землю, прошел к забору, перегнулся через него, посмотрел из-под руки на малыша и закричал:
— Слышь, кусарыку, я тебе етой травы не дам! Ишь, чертова гыдость, пришел на чужой край траву косить. Давай сюда мешок, жужжальница!
Мальчик схватил серп и мешок с травой, пустился бежать. Гусочка погрозил ему кулаком:
— Я тебя поймаю, патолочь голопузая! Раздался голос Василисы:
— Ваня, Ваня, гуси!
Гусочка увидел около ведра с десяток гусей, поочередно пивших молоко, и во всю прыть побежал к ним с криком, свистом, хлопая ботами о сухую землю. Гуси загоготали, расправили широкие крылья, отбежали в сторону, поглядывая на хозяина.
— Ах вы ж ироды! Ах вы ж подлюки! Ах вы ж анчутки! — ругался Гусочка. — Пропало молоко! Что ж теперички будет? Как будто бы и белым не было.
— Чего оно пропало, — возразила Василиса. — Отдадим свиньям.
— Рази можно молоком свиней кормить? — ощетинился Гусочка.
— А что с ним делать? — спросила Василиса. — Не есть же нам?
— У них носы как будто чистые, — приложив ладонь ко лбу, глядел Гусочка на гусей.
— Теперь-то они чистые, — сказала Василиса и снова села под корову.
Гусочка постоял около молока, поскреб затылок и понес ведро в кладовую.

* * *

На второй день с Василисой повстречалась Фекла Белозерова.
— Ты не замуж ли вышла за моего соседа? — с удивлением спросила она, подходя к плетню.
— Да, вышла, — усмехнулась Василиса, грузно склоняясь над пряслом. — А что, не пара он мне? Мы с ним — однолетки.
Дело, конечно, твое, — сказала Белозерова. — Но Василиса принялась разбирать постель на кровати в зале. Гусочка опустился на колени перед образами и, нашептывая молитвы, долго крестился и бил земные поклоны, а затем подошел к жене, лежавшей уже на кровати, спросил:
— Вася, а ты не молилась богу?
— Как же? — отозвалась жена. — Молилась. Только так — быстренько.
— Э, Вася, бога дурить негоже, — укорил ее Гусочка. — Всегда надобно напредь сна с усердием очистить свою душу от всякой скверны, от дневных грехов.
Василисе неприятно было выслушивать нарекания мужа, да еще в такое время, когда их супружеская жизнь только-только началась. Однако она не стала перечить, что особенно понравилось Гусочке, и он даже подумал про себя:
«Люблю молчеватых!..» Разделся и полез под одеяло.
— Васенька, могешь ты трошке посунуться, — попросил он, поворачиваясь на бок, — а то я так и скобиртнусь на пол.
— А я лежу прямо впритул к стене, — сказала Василиса. — Ось попробуй.
Гусочка пощупал рукой коврик и, убедившись, что жена занимает свое место, прижался к ней. Потом свистнул носом, точно голубятник на своих голубей, и слегка захрапел.
Утром, как только зарумянился восток, он разбудил Василису, послал доить коров. Работники давно уже проснулись, настраивали жнейку, впрягали лошадей, складывали на арбу корзины с продуктами, вилы, наливали в бочку воды. Гусочка отдал распоряжение по косовице и, выпроводив их за ворота, остановил взгляд на Василисе. Та все еще стояла на шатком крыльце с подоткнутым за пояс подолом юбки и с каким-то особенным вниманием обозревала беспорядочное хозяйство. Она, казалось, совсем забыла о своих обязанностях и, не замечая мужа, задержала взгляд на крыше половин, поросшей малахитовым мхом, где ворковала стая голубей.
— Что ж это у тебя, Ваня, такой беспорядок во дворе? — раздался ее грубоватый озабоченный голос. — Будто черти искали просо в нем.
— Не управляюсь один, — оправдывался Гусочка. Василиса, бухая башмаками о ступеньки крыльца, и
поскрипывая двумя дойницами, спустилась вниз и на базу принялась доить коров.
На улице у канавы мальчик жал серпом траву. Гусочка вдруг остановился и, поставив ведро с молоком на землю, прошел к забору, перегнулся через него, посмотрел из-под руки на малыша и закричал:
— Слышь, кусарыку, я тебе етой травы не дам! Ишь, чертова гыдость, пришел на чужой край траву косить. Давай сюда мешок, жужжальница!
Мальчик схватил серп и мешок с травой, пустился бежать. Гусочка погрозил ему кулаком:
— Я тебя поймаю, патолочь голопузая! Раздался голос Василисы:
— Ваня, Ваня, гуси!
Гусочка увидел около ведра с десяток гусей, поочередно пивших молоко, и во всю прыть побежал к ним с криком, свистом, хлопая ботами о сухую землю. Гуси загоготали, расправили широкие крылья, отбежали в сторону, поглядывая на хозяина.
— Ах вы ж ироды! Ах вы ж подлюки! Ах вы ж анчутки! — ругался Гусочка. — Пропало молоко! Что ж теперички будет? Как будто бы и белым не было.
— Чего оно пропало, — возразила Василиса. — Отдадим свиньям.
— Рази можно молоком свиней кормить? — ощетинился Гусочка.
— А что с ним делать? — спросила Василиса. — Не
есть же нам?
— У них носы как будто чистые, — приложив ладонь ко лбу, глядел Гусочка на гусей.
— Теперь-то они чистые, — сказала Василиса и снова села под корову.
Гусочка постоял около молока, поскреб затылок и понес ведро в кладовую.

* * *

На второй день с Василисой повстречалась Фекла Белозерова.
— Ты не замуж ли вышла за моего соседа? — с удивлением спросила она, подходя к плетню.
— Да, вышла, — усмехнулась Василиса, грузно склоняясь над пряслом. — А что, не пара он мне? Мы с ним — однолетки.
Дело, конечно, твое, — сказала Белозерова. — Но ся, по какой причине оказался здесь священник, покивал головой: — Так-так. Це б-то, приехали за делом.
Пулемет тотчас же был завернут в брезент и перенесен на арбу, и поп немедленно укатил к себе на участок за пшеницей, а Гусочка обратился к старику:
— Как медок, Влас Пантелеймонович, накопляется?
— Да ничего, — проговорил старик. — Не в обиде.
— А я женился, так оце приехал качнуть для жиночки, — сказал Гусочка.
— Что ж, качни, коли охоту маешь, — пробормотал Влас Пантелеймонович.
— А вы не заглядывали в мои улейки?
— Нет, не заглядывал, Иван Герасимович, — кряхтел старик, наливая свежей воды в корытце, из которою пили пчелы.
Оксана отнесла пучок маточника в шалаш и, надев сетку на лицо, присела у летка. Гусочка зиркнул на нее и, видя, что она совсем не обращает на него внимания, оглядел свою небольшую пасеку и, делая вид, что перепутал ульи, сорвал с чужого крышку, бросил ее на землю, сказал:
— А ну, шо в ём? — таким же рывком вынул рамку, стряхнул с нее пчел.
Пчелы сердито зажужжали, потом вдруг тучей поднялись вверх и, падая дождем на Гусочку, со всех сторон начали жалить его. Он кинул рамку и, отмахиваясь, закричал:
— Хай вас бис! Схаменитесь! Побесились, чи шо?
— Что ж ты наделал? — воскликнул старик. — Ить пчела любит ласку, а ты, как оглашенный, стучишь! Да ешо в чужой улей залез!
Но Гусочка уже не слышал его и во все лопатки пустился в посадку, сел на Анархию, но пчелы набросились и на лошадь. Анархия рванулась вперед, высоко взбрыкнув задом, и Гусочка полетел через ее голову, распластался на земле. Отбиваясь от пчел, он помчался по будякам, поспешно крестясь и приговаривая:
— Господи сусе! Ослобони, господи! — нырнул в копну и так зарылся в нее, что остались видны только боты.
Оксана, наблюдая за этой сценой, хохотала до слез.
Между тем пчелы стали успокаиваться. Вдали на стерне Оксана увидела линейку, и сердце ее дрогнуло, радостно забилось. Она прильнула к деду, поправлявшему улей, разрушенный Гусочкой, сказала:
— Дедусь, а вон Витя едет к нам! Влас Пантелеймонович выпрямился и поглядел из-
под руки в поле.
— Пойди скажи ему, чтоб не ехал сюда, а то пчелы
и его лошадей покусают.
Оксана сняла с себя сетку, побежала навстречу Виктору, махая платком, чтобы тот остановился. Виктор придержал коней. Оксана, задыхаясь от бега, прыгнула к нему на линейку, села рядом и, заливаясь смехом, рассказала о Гусочке.
— Да... — протянул Виктор. — Раз такое дело, то
нужно подальше, пока успокоятся.
— Поехали вон в ту посадку, — указала Оксана в сторону леса.
Виктор повернул лошадей, и вскоре линейка остановилась на опушке старой заброшенной дубовой рощи. Выпрягли лошадей, пустили на траву пастись.
— А я думала, ты уже и не приедешь, — сказала Оксана.
— Как же,— промолвил Виктор, беря ее под локоть.— Я же пообещал. Да и на пчел нужно посмотреть, как они. А то мы отвезли их вашему дедушке и не показываемся.

* * *

Поздно вечером в закрытую ставню дома Матяша кто-то постучал. Дарья, бросив стелить постель, нерешительно спросила:
— Кто там?
— Открой, — донесся сдержанный голос. Дарья затрепетала, сняла крючок с петли. В кухню усталой походкой вошел Андрей, сорвал с
себя шапку и, швырнув ее на лавку, медленно опустился на стул у стола. Тяжелый взгляд сверкнул из-под сдвинутых широких бровей, задержался на жене.
— Как маманя, не поправляются? — сухо спросил он и положил ладони на расставленные колени.
Дарья никак не могла освободиться от страха, посматривала на него исподлобья, молчала. Андрей порывисто Шагнул к печке, где лежала больная мать.
— Маманя, здравствуйте!
— А... шинок, Андрюша, — глухо простонала она. — Вам не лучшает? — тревожился Андрей.
Мать отрицательно покачала головой, сильно закашлялась. Андрей помог ей подняться.